Ранняя сибирская весна дышала пронзительным холодом. Снег в лесу лежал нетронутыми сугробами, но на деревенской улице уже чернели первые проталины, а лужицы, схваченные ночным морозцем, звонко лопались под валенками сестёр Маши и Дуси. Они шли навестить среднюю сестру Арину, переселившуюся в новым доме — вернее, в доме, который выделил ей колхоз.
Изба, прежде принадлежавшая кулаку Вавилову, даже в запустении сохраняла следы былого достатка. Резные наличники и кружевной узор на навесе над крыльцом печально смотрели на мир окнами без занавесок. Из-под ворот с радостным лаем выметнулся чёрный пёс Тобик и, виляя хвостом, закружил вокруг девушек.
— Узнал, родной! — Дуся достала из узелка заветную косточку, припасённую со вчерашнего ужина.
С крыльца их уже звала Арина:
— Чего замешкались? Заходите, милости прошу, к нашему шалашу!
Горница встретила их пустотой и холодом. Широкие плахи пола, выкрашенные когда-то в коричневый цвет, были голы. В углу — топчан, кривой стол да детская люлька, подвешенная к потолку.
— Всё добро по селу растащили, — без обиды, с усталой покорностью сказала Арина. — Дом пустой достался, даже дрова растаскали.
— А где же сам хозяин? — тихо спросила Маша.
— Вавилова со связанными руками в область повезли. Баба его с сыном-подростком в бане ютится. Хворая она, на лавке лежит, а парнишка по селу милостыню собирает. Старшие сыновья, слышно, на Дальний Восток сбежали.
Дуся, тем временем, взяла на руки карапуза Витьку, который, радостно лепеча, пуская слюнки, показывал два своих белых зубика.
— Дуня, не приучай к рукам, — озабоченно молвила Арина. — Мне и так невмоготу.
Она и впрямь выглядела измождённой. Худое лицо осунулось, живот под грубым платьем неестественно выпирал, а глаза казались слишком большими. Маша, стараясь разрядить обстановку, весело сообщила:
— А у нас Зорька отелилась! Молока вам принесли, в сенях оставила. Вавиловым в баню тоже отнеси.
— Мы и так их не забываем, — вздохнула Арина. — Как сварим похлёбку, так и им миску носим. Но у самих-то не густо.
— Старики говаривали: «Дай бог подать, да не дай бог принять», — вставила Маша. — А Вася где?
— Спит, после работы. У него сон — главный помощник, — в голосе Арины прозвучала горечь. — Одна я тут кручусь, как белка в колесе. Свекровь — плохая подмога.
Из-за занавески, взъерошенный и подслеповатый, вышел Василий. Прищурившись, он улыбнулся:
— Гости! Ариша, да ставь же самовар!
***
Самовар, старый, тусклый, но ещё добрый, зашипел и запыхтел на столе, наполняя горницу уютным гулом и теплом. Дуся разлила кипяток по кружкам, поднимая облачка пара. Маша достала из торбы краюху хлеба и немного соли, завернутые в тряпицу.
— Ешь, Ариша, тебе сейчас за двоих надо, — ласково сказала она, отламывая сестре самый мягкий кусок.
Арина покорно взяла хлеб. Василий, отпивая горячий чай, смотрел в окно на проталины.
— Дорога пала, — промолвил он, словно продолжая вслух свои мысли. — Ни проехать, ни пройти. Колхоз обещал к севу лошадей новых привести, да где ж их взять-то... Все на лесоповал угнаны.
В дверь тихо постучали. Арина встрепенулась, пошла открывать. На пороге стоял Сенька, сын Вавилова, худой, в рваном полушубке. Он молча протянул маленький берестяной туесок.
— Это вам, тётка Арина, — прошептал он. — Мама наказала. Она морошку прошлым летом запасала, сахару туда... Для вас, — он кивнул на живот Арины.
Арина взяла туесок, руки её дрожали. Взаимная помощь здесь, на краю села, в чужих стенах, была не милостью, а выживанием.
— Спасибо, Сеня. Подожди.
Она вернулась с крынкой молока, которую принесли сёстры.
— На, это вам. И матери передай, пускай поправляется.
Мальчик, не глядя, схватил крынку и пустился бегом к своей холодной баньке. Василий смотрел ему вслед и хмуро сказал:
— И их судьба, и наша... Все под одним небом ходим.
— Под одним, да не в одно место, — тихо отозвалась Арина, глядя на пар от чая, который поднимался к тёмным, закопчённым потолкам чужого дома.
Сёстры сидели молча, слушая, как за стеной поскрипывает люлька и ровно дышит во сне маленький Витька. За окном медленно смеркалось. В этой сибирской глухомани, в разгар великого перелома, в стенах, хранящих память о чужой беде, теплилась простая человеческая жалость — последнее, что оставалось людям, когда всё остальное было отобрано. А на дворе, обещая скорую распутицу и новые тяготы, наступала долгая, холодная весна.
***