Все главы здесь
Глава 26
Когда дед вышел, уже готовый в дорогу, Митрофан шагнул ближе, глянул прямо в глаза:
— Слышь-ко, батя… жду вас назад у нетерпении. С женой моей, с Марфой. Чижолая она нынче… вот-вот рожать.
Дед оперся на Ворона, прищурился, кивнул с той самой тихой уверенностью, что всегда от него исходила:
— Вот это ладно, Митька. Усе путем будеть. Не дрейфь. Привязу тебе и Марфу с дитятком унутри, и девчонку явонную и нашу девчонку. Да ишо и полну телегу добра нагружу.
— Дедуся, — Мишаня прильнул к старику, — возвращайси поскорее.
— Вернуси, и пряников тебе привязу, милок ты мой.
Дед обнял Мишку и поцеловал в волосики.
Мишаня не сдержался и заплакал.
— Ну чевой ты? Чевой? Казал, мигом обернуси.
Сказал — и взобрался на Ворона, Митрофан ему помог, подтянул подпругу. Конь всхрапнул, копытом цокнул и уже через миг унес старика по весеннему лесу, туда, где ждали его рук и его науки.
А Митрофан остался рядом с Мишаней, глядя вслед до тех пор, пока тень не растворилась меж стволов.
Как скрылся дед, зашли в хату, поели славно чем Бог послал: похлебки с пшеном, хлебца краюху, луковицу. А поев, на лавку легли, и только слышно было, как ровное дыхание по хате разлилось: уснули оба, будто камнем придавило. Мишаня рядом приткнулся, обняв батю за плечо.
…А в Кукушкино тем временем петух закричал, да рассвет робко золотым светом заглянул в закопченное оконце.
В хате тяжело дышали: Степан бредил, Дарья тихо клевала носом, отец его на лавке, привалившись, похрапывал.
Лишь Настя сидела все еще у изголовья — глаза красные, от усталости мутные, но не позволяла себе сомкнуть их. Она слышала каждое его дыхание, каждый стон.
Невмоготу уж терпеть стало — вышла во двор. Утро влажное, хладное, по траве тонкий иней да туман белесый курится.
На улицу уже выходили бабы — кто за водой, кто корову доить. Глядели исподтишка: чужая ведь девка, откуда взялась? И шептались между собой, только Настя делала вид, что не слышит.
Подошла к бочке, плеснула воды на лицо, будто сама ожила, будто силы новые вошли. И подумала: «Вот так и жить придетси. Не моя беда, а усе одно помогать буду, пока силы есть. Раз Бог послал — значица не зря».
А по улице уже тянулся гул бабьих голосов, будто рой пчелиный. Кто у ворот стоит, кто у колодца задержался — и все об одном, о своем, о горячем.
— Слыхали? Мужик-то, что у Марфы ночевал, Минька вродя, телегу отцепил, коня чужого взял да и ускакал, — первой заголосила тетка Авдотья, красный платок набекрень. — Бросил яе, бедную, с животом-то! Спужалси. И девку свою бросил.
— Тише ты! — шикнула другая. — Я сама видала, как прощалиси они. Не тишком — при всех, слезьми Марфа умываласи, обнималиси…
— Во-во! — перебила третья, тоненькая, сухонькая. — При всех-то прощалси, а как до дела дошло — и сиганул. Слыхано ли? Узнал про робятенка — и ну драпать. Мужик он, чево ждати от яво?
— Вот тебе и «любовь», — вздохнула старуха Ульяниха. — Не вернетси уж, не жди. А Марфа, поди, усе глаза выплакала…
И закрутилась эта весть по улице, по дворам — каждая пересказала по-своему, добавив лишнего слова, лишний вздох. Уже через час вся деревня знала: бросил, мол, Митрофан Марфу. Не надо ему ни бабы, ни робятенка.
А Настя слушала украдкой эти пересуды, и хотелось ей защитить от них Марфу, крикнуть всем: «Нет, не бросил! Не бросил! За дедом моим поскакал, Степана спасать».
Но смолчала, конечно, в хату вошла.
К полудню в избе воздух сделался густой, тяжелый, стало дышать трудно. Настя открывала дверь в сени часто, впуская свежий воздух. Но печной дым, пот и запах крови были сильнее.
Настя делала все неспешно, но твердо: то раны промоет, то горячую тряпицу приложит, то снова ноги растирает, пока пальцы свои не сводит.
Дарья рядом сидела, не отходила, воду грела, одежду чистую подавала, и в глазах ее была теперь не только тоска, но и надежда: словно доверилась Насте до конца.
Степан то приходил в себя, то снова уходил в темный свой бред. Иногда бормотал невнятно, иногда выкрикивал: то отца звал, то вдруг «Катя» — и тогда Дарья вздрагивала, крестилась, а Настя на миг закрывала глаза, чтоб спрятать от самой себя колючую зависть.
Деревенские бабы заходили одна за другой — то спросить, то подглядеть. Но Настя каждую встречала строгим взглядом и резким словом:
— Неча тут толпитьси. Хворый он, не на показ.
Одна баба сказала тишком, что Катерина шибко переживает, тоже хворая лежит, ее мать вокруг нее крутится.
— Кабы не померла от горя-то.
Дарья лишь фыркнула и перекрестилась:
— Како тако горя? Сынок мой вона живой. Чужая девка за им ходить как за своим дитятком.
Часы тянулись вязко, неспешно. Настя держала ладонь Степана, слушала его дыхание. Солнце поднялось к зениту, в оконце свет заиграл золотом, и вдруг ей показалось — этот свет будто обнял его лицо, осветил бледное, измученное, но живое.
— Держиси, Степушка, — шепнула она, — вот дед скоро приедеть… тада сразу усе ладно будеть.
Дарья перекрестилась, будто в ответ:
— Дай-то Бог.
…Ближе к полудню дед Тихон въехал в Кукушкино. Остановился около первой же бабы, чуть поклонился, не спешившись:
— Здравия тебе! А кажи-ко мене, иде тут у вас парень хворый ляжить? Степан. А моя унуча помогаеть яму.
Баба с превеликим интересом рассмотрела деда, кивнула удовлетворенно:
— И сам будь здрав, милок, коль ня шутишь. А изба ента от тама, — баба неопределенно махнула рукой. — Да вы кто жа такия будяте? Ты да унучка твоя? И конь вродя вчерашняй. А иде ж мужик молодой? Ой, свят, свят!
Баба прикрыла рот, попятилась и понеслась по деревне.
Дед покачал головой, усмехнулся: «Ну таперича понесеть по деревне слух, што уехал вчерась молодой, а севодни приехал старый! Никак нечистыя сработала».
Дед пришпорил коня и поехал дальше. Тут на его пути возник пацаненок. Вот у кого надо спрашивать. Ребята отвечают коротко, предположений не делают, забывают сразу.
— Послухай, соколик? А иде тут у вас хворый Степан лежить?
Но мальчонка принялся что-то мычать, показывая на уши и на рот.
«Никак немой?» — догадался дед.
В этот самый момент он и увидел Настю, она вышла во двор, увидела деда, кинулась с криком:
— Дедусь, сюды, сюды…
Дед, не глядя по сторонам, соскочил с коня, уздечку Насте сунул:
— Пущай напоють да накормють. Есть кому?
Настя быстро-быстро закивала.
И шагнул прямо в хату, тяжело, мерно, будто шаг его сам по себе силу в дом вносил.
Дарья, увидев его, словно ожила: вскочила, на колени упала, руки к нему протянула:
— Батюшка! Спаси дитятю моева! Спаси, мил ты человек! Как жа кличуть тебе?
Тихон поднял ее бережно, кивнул:
— Не время плакати. Плачем не поможеши. А вот делом — поможем. Тихон я.
И, не мешкая, к постели подошел. Склонился над Степаном, рукой по лбу провел, дыхание слушал, пальцами ребра ощупал, на раны глянул. И в глазах его ни страха, ни сомнения — только знание и опыт.
— Жив, — сказал наконец. — Вот и ладно. Будем тянуть. Надолго хватит ли — Бог ведает. А мы со своей стороны усе сделаем.
Татьяна Алимова