Все главы здесь
НАВИГАЦИЯ
Глава 25
К ночи, когда в хате уж запахло крепко травой и дымом, а больше ничем, над Степаном будто пар лежал от горячих тряпок, Настя только тогда вытерла лоб и тихо сказала:
— Жив, мать. Жив! День удержалси. Ночь продержитси— тада и вовся выкарабкаетси. А там и дед мой приедеть. А он знашь какой! Ого!
Дарья, рухнув на колени, принялась Насте целовать руки:
— Ангел ты наш, Настюшенька! Господь сам тебе послал! Енто жа надо! У тот жа день. У тот жа.
…Ночь опустилась тихо, но тяжелая, душная — будто сама беда дышала в хате паром, который все время поднимался над печью.
Да еще и у Степана жар поднялся, такой, что не только уши — даже волосы на висках будто пекло.
Настя положила ему на грудь и на лоб мокрые тряпицы, меняла их бесконечно, а рука все равно словно к чему-то горячему прикасалась — будто к чуть остывшему чугунку со щами, который в сени выносила после обеда обычно.
Дарья не отходила от сына: сидела на лавке и крестилась украдкой, шептала молитвы и смотрела на Настю.
Девка чужая, а сидит тут, глаза в сына вцепила, каждое его слово ловит, каждую каплю пота вытирает.
А та, что невестой зовется, Катерина… где? Ушла домой, спит себе, либошто, в теплой постели.
Степа бредил. То стонал, то вскидывал голову и звал:
— Катька… Катерина… Иде жа ты родимыя?
Дарью ножом резало от этих слов.
«Ить, от какоя дело, — думала она, стиснув зубы, — звал бы мать свою, аль батю, аль хоть Пречистыю Деву. А он яе, ту, што дома сидить чичас».
Настя же не дрогнула. Только губы прикусила, да ладонь положила ему на лоб, будто хотела удержать, успокоить.
И Дарья вдруг заметила — гляди-ка, как Настя его тронет, так он утихает, дыхание ровнее становится.
И что-то горькое и светлое вместе кольнуло Дарью в сердце.
«Мабуть, и правда, не напрасно Бог послал эту девку у наш дом… Мабуть, невеста-то яво и не судьба ему вовся…»
Что и говорить — недолюбливала Даша Катерину. Да и как ее любить, коль молва о ней шла по всей деревне?
Да уж, это правда — бабы любят поговорить, иногда и лишнего нагородят. Но ведь дыма-то без огня не бывает.
Носила молва, что Катька с женатым Прохором путалась, и даже беременная от него была. А иначе за что ей жена его Груня чуть все космы не повытаскивала?
А снюхались они тогда, когда Катька в лесу заплутала: с девками по ягоду пошла. А Прохор на охоту ходил, вот и напоролся на нее. А Катьке уж семнадцать лет было. Вот тогда все и случилось у них.
…К утру, едва посерело в оконце, Степа будто ослаб совсем: руки холодные, губы побелели, дыхание редкое, словно тянет воздух издалека.
Дарья охнула и кинулась к сыну, а Настя — наоборот, вся собралась, голос у нее звонкий, крепкий:
— Не реветь, казала. Жар спал у яво — от оно и есть опасное время. Надо кровь в ем разогнать таперича. Топитя печь, тетка Дарья, как следоват. Воду чичас нагреем. Тряпицы чистыя ишо есть? Неситя сюды. Будем парить, тело греть, чтоба дух обратно у жилы вошел. Мене так дед учил. Дело верныя.
Дарья на ноги вскочила, уж не перечила: кинулась в сундук, тряпье выгребает, нашла новое, чистое, к печи заторопилась.
Настя же, склонившись над Степаном, тихо приговаривала:
— Держиси, милый… держиси, не время тебе уходить. А утро оно такоя! До солнца надо дожить. До солнца. А тама ужо легша, и дед прискачеть. Зорюшка красныя, не спеши сходити,
Солнышко-батюшко, потяниси выша,
Дай парню нашаму до тебя дотерпети,
До тепла твоего дожити ба.
Не клади яво у землю ко сырому коренью,
Не прими яво, матушка-ноченька темныя.
Подержи его, матушка сыра-землица,
Пока свет Божий не глянети в оконца.
А ты, Господи милостивай,
Дай дыханью не прерватьси,
Дай сердечку не ослабнути,
Дай руке не похолонути.
А как солнышко глянети,
Так легша ему станети,
Так крепче он будети,
Так твоя воля свершитси.
Настя и сама не знала, откуда лились эти слова. Будто и не она их говорила.
А Дарье показалось, или и правда так было, что слова эти будто силу какую-то несут. Она и сама заслушалась, замерла.
«А ить невеста-то яво, Катерина, и трех слов таких не вымолвила бы, чичас спить она… а ента пришлая девка вона как молитси о моем сыне и стережеть яво».
Степа дернулся, шевельнулся, губами зашевелил, будто и вправду услышал.
…Митрофан летел верхом до самого вечера, ни разу не остановился, а только приговаривал:
— Воронушко, милай ты мой! Ты ужо довези! Ты ужо потерпи. Вот добремси, и ужо отдохнешь.
Конь, разогретый, храпел, несся во весь опор, пар валил из ноздрей. Лес уже не зимний — просветы меж стволами, молодой сок бежит, в кронах звонко кричат птицы. Снег кое-где еще белыми клочьями, но земля в основном черная, рыхлая, паром тянет.
Издали, меж берез да сосен, мелькнули крыши домов. «Доехал, доехал», — еще пуще запрыгало от радости сердце Митрофана.
Первым приметил Мишаня — увидал, замахал руками, закричал:
— Батя, чевой так рано? А иде жа телега? А Настена?
За ним дед Тихон вышел. Глаза зоркие: ни телеги, ни Настеньки рядом нет. Сердце екнуло: «Случилоси чевой?»
Но виду не подал — спокоен, будто все как должно.
Митрофан налетел, будто вихрь, спрыгнул с Ворона, и сразу с плеча мешок — бух на землю. В мешке всего одна тяжесть — пуд соли. Решили с Марфой: это ценнее всего, а в дорогу налегке.
— Слышь-ко, батя, — выговорил Митрофан, отдуваясь, — беда у Кукушкино. Парня молодого, Степку, волки порвали, как мене давеча. Но жив, дыхание держить. Настя с им осталаси, лечить взяласи. Как мене давеча, — снова повторил Митрофан. — Я за тобой примчалси. Надобно твои травы, мази, наука твоя. И ты сам, батя. Я с Мишаней остануси, на хозяйстве. А ты туды, батя.
Дед прищурился, бороду почесал, глухо отозвался:
— Волки весной — лютыя. Значица, крепкай парень, коли живой ишо. Ну што ж… соберем чевой надоть.
Он обернулся к Мишане:
— Ступай, у хату, котомки ташши, сушь мою. Будем поспешать.
Дед Тихон не медлил и сам вошел в хату, и там заскрипело, загремело: склянки достает, коробочки, узелки с травами.
Вынес котомку, уложил все привычной рукой, туго перевязал веревкой. Мишаня рядом хлопочет беспокойно, подает то, что дед велит.
Дед Тихон, хоть виду не подал, а сам понимал — спешка нынче велика, да только и конь не медный: за полдня, да хоть и меньше, дыхание сбито, бока белой пеной покрыты.
Митрофан кивнул, сам, мол, все сделаю: вывел Ворона к загону, стянул седло, шкуру обтер пучком сухой соломы, дал отдышаться, потом теплой воды в корыте — не сразу, а по чуть-чуть, чтоб не напоить досыта горячего.
Сено свежего подкинул. Конь тихо благодарно фыркал, бока вздымались все реже, пар сходил.
Митрофан, притихнув, стоял, гладил коня по влажной шее.
Татьяна Алимова