1948 год.
Люба стояла у колодца, держа в одной руке ведро, а другую уперев в бок. Она озиралась по сторонам сердито и хмуро, и еще больше насупила брови, увидев своего старшего отпрыска.
- Мама, ты чего сама воду носишь? - к ней подбежал шестнадцатилетний сын Егорка и выхватил ведро.
- Так покуда дождешься тебя, от жажды помереть можно. Где ты всё шастаешь?
- С ребятами на речке был, - виновато произнес Егор.
- Он на речке плескается, а мать сама воду таскай, - он сделала легкий шлепок по затылку рослого и плечистого сына.
- Ма, ну ты чего? Я же ненадолго, окунулся разок, и все. Надюшка плохо ночью спала, ты же слышала, вот я взбодриться и пошел. Сейчас наберу воды на три дня вперед.
Зайдя в дом, Егор бросил взгляд на рушник, что лежал на пустом столе и грустно спросил:
- Не знаешь, когда хлеб будет?
- Завтра в колхозе выдадут, - махнула рукой Люба.
Егорка вздохнул - опять сегодня без хлеба кашу жевать. Его растущий организм требовал хлеба и мяса, да вот только на столе супы да каши. Это Ванютке и Наде в самый раз будет. Хотя чего жаловаться? Сейчас хоть это есть, а во время войны и вовсе мерзлую картошку, да лебеду ели.
- Ты опять вчера вечером была у лесника? - спросил он тихо.
Люба резко повернулась и в её глазах мелькнул не то гнев, не то стыд.
- А тебе какое дело?
- Люди говорят…
- Пусть что хотят, то и говорят. На каждый роток не накинешь платок. Я баба вдовая, мне, может, мужик в доме нужен. Ты сейчас школу окончишь и в город уедешь, а мне тут что, одной куковать?
- Но он ведь женат, - с укором произнес Егор. - Тетка Галя опять прибежит, ругаться будет.
- Как прибежит, так и убежит. В любви, Егорка, как на войне. Тем более, что сын у нас общий. И всё, рот закрой, перестань мать учить как жить.
Егор пожал плечами. Сколько не пытался он призвать мать к совести, но та лишь огрызается, да подзатыльниками награждает. А ему что... Ему стыдно за неё. Люди шепчутся, осуждают, а кто-то и скандалить приходит. Эх, был бы жив отец...
****
Люба работала в колхозе "Новый путь" как одержимая. Носила на себе снопы наравне с мужиками, вывозила навоз, сеяла, жала, молотила. На собраниях ее имя часто звучало первым в списке ударников. Председатель колхоза Иван Семёнович Ковалёв часто говорил, что она одна из самых лучших, передовик.
Но за глаза в селе её называли иначе.
- Кукушка, - шептали женщины меж собой. - Детей рожает и летит дальше.
- А кто отец Ваньки? - спрашивала одна.
- Да лесник Фролов, что в Ясенке живет, женатый, между прочим. Аль забыла, как два года назад прибыла его жена космы Любке рвать?
- Да уж забудешь разве. Видала я, как Любку за космы таскают, а вот кто та баба, не поняла. Надька, что полгода назад родилась, тоже от него?
- Не, не от него. То ли мельник, то ли сам Ковалёв…Только тсс...
Иван Семёнович слышал эти разговоры и молчал. К чему оправдываться, коли и правда захаживал к приветливой вдове? Но и мельник действительно ночевал у Любы прошлой весной.
Эх.. Как на мужа её похоронка пришла, так баба будто с цепи сорвалась, и старшего сына не стесняется, привечает у себя мужчин. Ваньку в сорок шестом в подоле принесла, а теперь и Надежду. Уж как женщины местные её не стыдят, как не отваживают своих мужиков от неё, всё не в прок. А та будто и вовсе без стыда - знай, от смеха заливается, да твердит, что в любви как на войне. И ворота уж от дегтя не отмывает, нет смысла.
Не так давно в конторе председатель у неё спросил:
- Люба, может, замуж? Есть один вдовец из Михайловки, хороший человек, рукастый.
Она усмехнулась, глядя на него:
- Ах, Иван, ты чего мелешь-то? Кто возьмёт кукушку с тремя птенцами? Так ведь меня называют наши местные бабоньки?
- Ты ж сама виновата. Детей рожаешь и кидаешь, будто и правда, кукушка. Ни ласки им не даешь, ни заботы. На свет произвела, а дальше пусть сами, как хотят?
- А ты, Иван, не учи меня как детишек растить. Самое главное работу давай. Мне важнее, чтобы они были одеты и обуты, чтобы сыты были, а любовью и лаской сыт не будешь.
Она встала, поправила платок и вышла, а председатель только головой покачал, прошептав:
- Вот как есть кукушка.
Он знал, что она придет сейчас домой, будет прихорашиваться, а потом на ночь уйдет, бросив младших детей на Егорку. Ей будто дела не было до тех, кого она рожала.
Егорка вот старший, давно уж сам научился штопать носки, варить кашу, ходить в школу с пустым животом и не жаловаться. А сейчас и вовсе младшеньким за отца и мать. С тех пор как началась Великая Отечественная война, Любку будто изменили. Она ударилась в работу, которая начисто отбила у неё материнские чувства. А после похоронки будто разум у женщины отшибло.
В сорок шестом году, когда она родила Ваньку, предположительно от лесника Фролова, мальчонка оказался в заботливых руках старшего брата Егора.
Такая же участь ждала и Наденьку, которой предписывали в отцы то самого председателя, то мельника, то вообще приезжего счетовода. Родив дочь, Любка на следующий день вышла в поле и вновь от зари до темна отработала, будто даже не вспоминая, что у неё дома младенец.
- Кукушкины птенцы! - осуждающе поджимая губы говорила соседка, глядя через забор.
Егор молчал стиснув зубы. Немного, еще совсем немного надо потерпеть и он уедет учиться. Хотя еще два года назад должен был, но родился Ванюшка.
***
Но вместо учебы весной 1949 года он ушел в армию.
После армии Егор не стал возвращаться в родное село. По матери он не скучал, только если по младшеньким немного тосковал, но Егор знал прекрасно - стоит ему вернуться, как и Ванька и Наденька вновь будут на его плечах, а может и еще кого родит Любовь. А пока его самого нет в селе, мать худо-бедно приглядывает за своими "птенчиками".
Вместе с сослуживцем он отправился в Поволжье, устроился работать на стройку и поступил в училище.
В городе он впервые почувствовал, что возможна другая жизнь. Здесь никто не знал, кто его мать, не называл кукушкиным птенцом. Здесь он просто Егор Соколов, будущий архитектор, а ныне просто рабочий на стройке, да одинокий парень, живший в общежитии.
ПРОДОЛЖЕНИЕ