Два течения слились, но не перемешались
Утром из секретариата государыни на эхон Романова пришло известие: съёмки начинаются. У царя почтительно осведомились: в силе ли его финансовое участие?
Дивная пастушка и царская калькуляция
Он ответил утвердительно, но потребовал полную калькуляцию, адреса площадок, расписания съёмочных дней, а также раскладку по всем расходам и зарплатам.
Когда к завтраку получил полный отчёт, то обнаружил, что Марья не назначила себе ни гроша жалованья. Даже свои скромные обеды и перекусы не внесла в общую смету. «Ну да, – мысленно хмыкнул царь. – Горбушкой хлеба обойдётся, вредная гордячка, лишь бы не считать себя моей должницей».
Что ж, тем лучше, злорадно решил он. Появился повод подкармливать эту обжору. Будет на ком опробовать последнюю разработку скатерти-самобранки, реноме одного из его заводов, чтобы потом пустить её в серию.
А Марья тем временем уже прощалась с “Рябинками”. Она ласково обняла набежавших парнокопытных очаровашек с мягкой шёрсткой и умилительными мордочками.
А те, захлёбываясь радостью, вытаращив и без того большие глаза, дружно повели её к заросшему лотосами пруду, наперебой блея о новых его обитателях: четырёх лебедях невиданной красы, собравшихся здесь зимовать.
– Это подарок Петечки Антонова! – пояснили они.
– Петя был тут? – изумилась она.
– Он и сейчас тут. Сидит на берегу и строчит стихи.
– Где же он?
– Вон там, под развесистой ветлой.
Пётр расположился на изумрудном от мха валуне и что-то увлечённо печатал в гаджете, полностью уйдя в себя.
Почти тысяча лет пронеслась над миром, но для неё он так и остался тем самым долговязым белобрысиком в отглаженной до хруста рубашке, которого она видела в этом стильном, дорого одетом блондине, бессменном ректоре главной кузницы управленческих кадров мира.
Сын домашней прислуги олигарха часами стоял за деревьями, словно лесной призрак, и заворожённо наблюдал, как она резвится в сосняке с огромными алабаями, кидая им мячи, и они с гулким лаем скачут вокруг неё с добычей в пасти. А потом, прильнув к школьной тетрадке, он выводил строки, в которых под небом, облаками и травами скрывалась лишь одна, «златокудрая, непостижимая, ветром рождённая» тайна… ну и так далее…
Даже кое-какие строчки зацепились в её памяти. Не дословно, но что-то вроде: "Я вдыхаю смолу, как пары земли, слушаю, как муравейник дремлет у корней… Сердце поёт от несчастной моей любви: весь этот мир – лишь отблеск красы твоей".
Ей в редкие минуты встречи с Петей становилось на душе светло и юно. Чтобы привлечь его внимание, она кинула в пруд камешек. Услышав всплеск, Антонов поднял голову и увидел её в окружении альпак и козы.
Улыбнулся, поднялся, подошёл:
– Приветствую тебя, о дивная пастушка!
– Рада встрече, Петруша. Какими ветрами тебя сюда надуло? Здесь всегда ни души.
– Сева Арбенин затеял песню в твою честь и попросил меня набросать текст. Я пришёл в твоё обиталище за вдохновением. Тут витает флёр твоего волшебного духа.
Марья рассмеялась горьковатым смехом:
– Ну, просто окатил меня родниковой водой! Омыл и освятил. Петька, ты – чудо Господне! Я невероятно рада тебя видеть! А можно глянуть, что ты там начирикал?
– Тогда не будет сюрприза. Сева расстроится.
– Значит, все его гениальные нетленки в мою честь – это ваше сотворчество?
– Ну... как-то так.
– Что ж, синергия в них так и фонтанирует. Большое спасибо, Петя, за твоё поэтическое служение, родненький. Господи, как же хорошо, что я тебя встретила!
Он смутился и уткнулся взглядом в ближайший куст, словно ища в нём ответы на непосильные вопросы.
– Петь, а давай полетаем? Мне нужно в небо! Выше туч!
Она разбежалась и птицей взмыла в поднебесье, где тут же собрала вокруг себя мурмурацию из скворцов, пеночек и жаворонков и стала центром живого, поющего вихря.
Прощание с выцветшей фотографией
Но уже через минуту вместо Петьки возле неё нарисовался Андрей. И вовремя: она забылась и совсем замёрзла. Он мягко, но настойчиво взял её за руку и без единого слова переместил в «Кедры». Его появление было тихим, но окончательным, как захлопнувшаяся дверь. Сердце у неё оборвалось: Романов уступил её Огневу (забил, отрёкся, нашёл замену, разлюбил).
– Марья, – строго сказал монарх-патриарх, приземлившись вместе с ней на пороге своего дома в “Кедрах”. – Ты моя законная жена. Игры в двоемужие закончились. Разводов больше не будет.
– Как знаешь, – пожала она плечами. – Но завтра я должна быть в Дивногорье на съёмках.
В его глазах мгновенно погас блеск.
– У нас есть день и ночь, – упавшим голосом сообщил он. – Я по тебе дико стосковался.
Безмятежный и доброжелательный, он повёл её в в гостиную. Она стала лихорадочно соображать, какую мину подложить под это спокойствие, чтобы взрывом Марью отбросило как можно дальше. Но от Андрея веяло таким безнадёжным смирением, что ей стало стыдно за свою кровожадность.
Они сели за стол и стали смотреть друг на друга, как... на выцветшие фотографии из чужого альбома.
– Разлюбила? – вздохнул он, словно делая последний шаг перед обрывом.
– А любила? – она выпустила в него рифму, как отравленную стрелу.
– Хочешь вывести меня из себя, чтобы улизнуть?
– Ты сам это сказал.
Он как-то враз сгорбился, словно у него без хруста сломался позвонок. Пшеничная его, вылепленная со знанием золотого сечения голова бессильно поникла.
– Если мы сейчас попрощаемся, Марья, то это будет навсегда, – прозвучало глухо, словно из-под земли.
И вдруг его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он упёрся локтями в стол и растопыренными пальцами прикрыл своё красивое, даже гримасой боли не изуродованное лицо. Но тут же застеснялся своей слабости и попробовал оправдаться:
– Вряд ли тебе интересно, но я за время нашей разлуки превратился в реву-корову.
Марья нерешительно поднялась, обошла стол и, подойдя сзади, обняла его за плечи. Прильнула щекой к его спине.
– Андрюш, давай рассуждать здраво. Свят, как оказалось, мне не изменял. А я его люблю больше жизни. Ты тоже был мне верен. Но я в своё время качнулась к тебе, потому что думала, что Свят гулящий. Вот такая головоломка…
– Всё бы хорошо, но загвоздка в том, что Романов не рвётся возвращать тебя себе. Более того, он злится, потому что ему не удаётся расправить духовные крылья. Как только он встаёт на путь самопожертвования и очищения, так тут же сворачивает на кривую дорожку, потому что физическое влечение к тебе, эта адская страсть, не даёт ему совершить главный подвиг – отречение от плотских утех. Ладно, не будем копаться в том, что уже смертельно надоело. Давай сосредоточимся на позитивном зерне. Я думаю, что когда ты убедишься в его охлаждении к тебе, то перестанешь о нём мечтать. Лелею надежду, что вы оба наконец-то освободитесь от этой токсичной привязки.
– Я – уже! Точно! – выпалила Марья, сама не веря своим словам. – Но зачем тогда Романов намедни торчал в “Рябинках” вместе с тобой и Зотовым? –вдруг спохватилась она.
– За компанию. Развлекался. Это же булька на скучной ровной глади его жизни.
Марья горько усмехнулась.
– Ладно. Может, ты и прав. Романов мной пресытился и сам собой отвалился, – она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая ухмылка.
– Ну вот, а я ещё плотнее к тебе привалился.
– Андрей, у нас с тобой монблан прекрасных воспоминаний и ничтожная толика грустных! Я была с тобой бесконечно счастлива! Ты самый добрый мужчина на свете и очень-очень сладкий. Но Свят – он же, типа, мой суженый? Или просто вбил мне это в мозг?
– Марья! Давай не будем разматывать этот бесконечный клубок насчёт сужености-ряжености. Я вот считаю, что ты именно моя половинка, а не его! Ну и ты ему больше не нужна. А мне – очень даже! Я без тебя подыхаю, Марьюшка.
– Ой ли?
Она выпрямилась. Он деликатно и неотвратимо посадил её к себе на колени, приковав тяжестью тоски и надежды.
Первые станут последними
Марья обняла его за шею, чмокнула в усы. Порылась в памяти и вдруг ни к селу ни к городу выпалила:
– Андрюш, а ты в курсе, что нам с тобой и Романовым как первым лицам государства уготовано стать последними? Да, мы всех-всех пропустим во врата в земной рай и войдём в него замыкающими. Такова этическая установка на высшую справедливость. Поэтому морально заранее готовься стоять в хвосте бесконечной очереди. Надеюсь, Свят скрасит ожидание своими шутками и прибаутками.
– В этом я не сомневаюсь, – хмыкнул Андрей. – Он всегда рад тебя смешить. Тем более, поводов ты даёшь предостаточно. Значит, даже там мы от него не избавимся?
– Но с ним же веселее!
– Что ж, ладно. Наше трио неразлучно! В смысле, репродуктивная функция у нас угаснет и необходимость делить тебя в постели отпадёт сама собой. Мы трое станем не разлей вода.
– Ага, – коротко кивнула Марья.
Огнев испытующе поглядел на неё. Подавленности в жене действительно не ощущалось. Наоборот, она тихо лучилась.
– Так-так. Раньше ты бы рыдала в три ручья. Что на чаше весов перевесило обиду? Ага, понял! Активизировался твой фан-клуб – Антонов и Арбенин? Мне начинать переживать?
– Это два моих паладина! Поэт и композитор! Так что если ты бросишь меня по примеру Романова, я призову их и буду сутками слушать их стихи, песни и музыку. Ну или на крайняк через волшебное колечко выпарю из океанских глубин Антония Иваныча.
– Ох, Марья, – покачал головой Андрей. – Доиграешься... Я ведь ревную.
– А я уже нет! Эх, Андрей, знаешь, как это здорово – освободиться от кандалов ревности! Давай отпразднуем смерть треугольника! – воскликнула она, подпрыгивая. – Тра-ля-ля-ля! Свят соскочил на обочину, и ты больше не будешь сдавать меня ему в аренду. Ведь так?
– Так точно, мой генерал! – он подхватил её настроение. – Предлагаю в честь кончины этого геометрического недоразумения устроить пир горой!
– Ура! – крикнула Марья и запрыгала по комнате, как восторженный щенок. Андрей поймал её на лету, и они закружились в безумном танце, где не было ни прошлого, ни будущего – только щемяще-прекрасное настоящее.
Когда после продолжительной жаркой схватки под одеялом они лежали, измочаленные, Андрей почему-то не дал сразу же храпака, а вдруг тихо, проникновенно заговорил.
Воздушное кружево красок и звуков вместо липкой тесноты
– Марьюшка, я ведь не чурбан и всё чувствую. Эта твоя отчаянная нездоровая весёлость мне отлично знакома. Ты пытаешься забросать ею, как ветками, боль от утраты Романова в качестве своего мужчины. Я хочу помочь тебе убрать к чертям собачьим эту боль.
Марья дёрнула ногой, как от молотка невропатолога, и замерла. Андрей приобнял её:
– Ты пока не сознаёшь, но произошло накопление опыта и ты незаметно вышла на новый уровень духовного развития. Приняла правила изменившейся игры. Например, даже самых лютых злодеев, собиравшихся тебя убить, ты оправдывала, потому что поняла: они не могли иначе, такова их природа. Ты ясно видишь механику своего жертвоприношения и не ропщешь, потому что полностью доверяешь воле Бога. А вот в любовных отношениях ты застряла в архаике. Не видишь, что твоё чувство к Романову безнадёжно устарело.
– Но Романов сам мне тысячу лет талдычил, что мы с ним – одно целое, – потерянно произнесла Марья. – Выходит, он отказался от меня как от своей части?
– Милая, мы уже говорили с тобой раз сто, что вы прилипли, приклеились друг к другу, а это состояние – противоестественное. Нет зазора для духа, вы утопились в телесности.
– Хорошо! Вернее, плохо! А почему тогда Господь ведёт нас к тотальной коллективности?
– А тут две большие разницы… Когда холодно и страшно, все жмутся друг к другу: вместе и теплее, и веселее. Коллективизм – это альфа и омега человечности, основа нашего общества. Но тут есть нюансы. Ваше с Романовым слипание двух «я» вышло... немного душным и корявым. Хотя это – нормуль, потому что вы с ним в этом плане – первопроходцы. Идущим вслед будет легче. На чём вы споткнулись? Вы сцепились, перетекли друг в друга телами и душами. А надо быть слитыми только духом. Это различие упирается в самые основы философии и этики. Это целый манифест.
Он ближе придвинулся к ней, его глаза горели в темноте.
– В экстремальные морозы выживает не сильный одиночка, а сплочённая стая, племя, коллектив. Синхронизированный разум миллионов эффективен против глобальных угроз. Да, наше итоговое будущее – слиться в духе и вернуться в лоно Отца Небесного, откуда мы и вышли для очищения от неких вкраплений. Но Господь предостерегает от перегибов и перекосов этого слияния. Коллективный разум в неумелых руках может подавлять инакомыслие, творчество и всё, что составляет дух личности. Исторические попытки часто вели к деспотии. Но мы построили иную форму – сетевую коллаборацию, где общий разум не подавляет, а усиливает индивидуальность.
Андрей нежно поцеловал её в щёку.
– Слияние телами – это буквализм, ведущий к ужасу сиамских близнецов, к уничтожению одного «я» другим. Это тесное прилипание, поглощение одного другим, безвоздушность и желание вырваться. А слияние духом – это кружевная симфония красок и звуков. Это когда два (или множество) самостоятельных, сильных, цельных «я» добровольно вступают в резонанс. Они не теряют своих границ, но их внутренние ритмы синхронизируются для создания новой, более сложной и прекрасной гармонии. Вы с Романовым – пионеры со всеми вытекающими ошибками разведчиков. Мы с тобой их не повторим. Наш путь – не насильственное слияние, физическое и психологическое поглощение через бесконечные жертвы, кровь, слёзы, аскезу и муки, а гармоничное единство, основанное на духовной связи, с бьющими через край силами и любовью, взаимным пониманием, диалогом и уважением к священному суверенитету другого.
– Этот улучшенный вариант должны отработать мы с тобой, Андрей?
– Да. Мы его апробируем и дадим народу в качестве дорожной карты для следующего витка развития человеческих отношений.
Марья задумалась, поглаживая его богатырскую руку на своей талии. Андрей учащённо задышал. А она встрепенулась:
– Возразить нечем, Андрейка! Но вредный маленький спорщик во мне вспомнил слова Достоевского. Не точно: "Слишком уж широк человек, не мешало бы сузить". Широк – это разного рода извращенцы и девианты. Коллектив обязан обезопасить себя от них! От пачкунов морали во имя самовыражения.
Она удобнее устроилась на Андреевом плече.
– Ведь современное нам милое и доброе человечество не соткано из солнечных зайчиков! Оно выросло из себя прежнего – кровавого и жестокосердного. Чуть-чуть ослабь мы воспитательную хватку, и из людей повылезают пережитки прошлого и все ныне забытые пороки пышно расцветут.
– Не убегай от темы, – шепнул он ей в ухо.
– Ну так вот. Мы пока не можем отказаться от личных границ. А это забор и злая собака. Но тепло души не любит границ. Вот как птицы и звери – им плевать, они легко пересекают границы. Вот как совместить?
– Браво, Марья! – оживился Андрей. – Твой спорщик схватил суть дилеммы. Есть два типа границ: «забор» и «мембрана». Забор – это линия обороны. Он ощетинился и говорит «нет!». А мембрана – она живая! Её функция – избирательный обмен. Она питается им. Она говорит: «Это – моё, впущу. А это – чужое, отторгну». Золотое душевное тепло возможно только при такой мембранной границе. Иначе это не взаимоподпитка, а слияние в общее липкое болото.
Он обнял её крепче и поцеловал. Ему захотелось свернуть дискуссию. Остатком здравомыслия объяснил:
– У птиц и зверей тоже есть границы! Они сбиваются в стаи для тепла, но больную особь изгонят. Это здоровый баланс. Что касается девиантов. Это не всегда извращенцы. Гений – тоже девиант. Проблема не в отклонении, а в качестве и цели их непохожести на всех. Деструктивный девиант ломает систему ради самоутверждения, хаоса или наживы. Его нужно сдерживать и спасать от него коллектив. Конструктивный (гений, провидец) ломает систему, чтобы вывести её на новый, более совершенный уровень. Его нужно защищать.
Здоровый коллектив – это экосистема с иммунитетом. Он отвергает яд, но открыт для живительных идей. Выход – в «мембране». В слиянии духом, а не телами. Вы с Романовым – пусть и через пень-колоду, шероховато – но попытались найти верный путь. Мы с тобой его закрепим. Станем единым целым на более высокой основе, нежели ты и Романов. И наш симбиоз будет примером для миллиардов.
– Ух, прямо захватило дух! А как это?
Андрей засмеялся и снова поцеловал Марью.
– Ты больше не ревнуешь меня?
– Н-ну так…
– А я ревную. Вот над этим и поработаем. А в остальном мы с тобой уже – духовно заплетены в косичку. Две ноты в одном аккорде. Два течения в море, которые не перемешиваются из-за разности потенциалов. Я люблю тебя всё сильнее, не забывая о Боге. А ты притянута ко мне моей любовью как магнитом…
Дуэт хохота
– А что, по-твоему, у меня было со Святом? Фальшивка под видом лицензионной любви?
– Это был скафандр на двоих, в котором закончился кислород. А мы с тобой – как два адекватных музыкальных инструмента: каждый солирует, когда надо, но вместе мы рождаем симфонию. Со всеми паузами, крещендо и, главное, с притоком свежего воздуха.
– То есть, предлагаешь быть не единым липким комом счастья, а кружевом, где дырочки – это наша священная личная свобода?
– Бинго! Ну что, готова идти со мной рука об руку в это светлое мембранное будущее?
– Всегда готова, мой милый теоретик одухотворённых отношений!
– Тогда обрушь на меня всю нежность, которую ты приберегала для Романова, а тому, как выяснилось, без надобности.
– Бедный ты мой, кроткий, весь из себя духовный Андрюшка… Держи нежность! – И вместо поцелуя цапнула зубами мочку его уха.
Он взревел так, будто его укусили не за ухо, а за саму концепцию личного пространства, и бросился в контратаку. Но Марья ящеркой выскользнула из его объятий и с победоносным кличем вылетела в открытое окно.
Сентябрьская ночь оказалась шокирующе прохладной для дамы в одном легкомыслии. Андрей, фыркая, как разъяренный паровой котёл, схватил её в охапку и водрузил на место, словно озябшую кошку.
И они ещё долго хохотали друг над другом и над собой, держась за бока и катаясь по кровати, обнаружив, что их новая «симфония» начинается с идеально сыгранного дуэта хохот.
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то особенное.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская