Вера шла быстро но аккуратно экономя остатки сил. Осень держалась тёплая, но под еловыми кронами сырость стояла плотная, вяжущая. Хвоя пружинила, мокрые шишки перекатывались под подошвой. Впереди торопилась жена егеря — сбивчиво говорила, оборачивалась через раз, будто боялась потерять Веру из виду.
— Вот-вот, там он, — выдохнула она и махнула рукавом в сторону просвета. — Плохо стало. Половину лица как потянуло. Он говорит — а звук в кашу. Я сперва «инфаркт» подумала. Мы с сынком чего могли — растёрли, валерьянку дали. Ты уж выручай, пожалуйста. Скорую до вечера не допросишься… сама знаешь, где мы живём.
— Знаю, — коротко ответила Вера. — Во сколько началось?
— Часов в одиннадцать где-то. Он сидел карту смотрел, заметки ставил — и как перекосило. Я его к кровати, сын домой бегом, полотенце смочили, — женщина споткнулась, оглянулась, виновато добавила: — Воду в рот пыталась — он захрипел. За тобой пошли… Не ругайся, ладно?
— Брось не ругаюсь, для того я и работаю — сказала Вера и прибавила шаг.
Кордон стоял на сухом бугре, изба под железной крышей, пахло дымом, смолой и старой кожей. На крыльце — охотничьи лыжи, вбитый гвоздь для сапог на стене под навесом сушились вещи. Внутри полумрак — занавеска приколота к наличнику бельевой прищепкой, в углу кастрюля на чугунной плитке едва подпрыгивала, вода кипит.
Егерь лежал на широкой деревянной кровати у печи. Лицо залито неравномерно багрянцем: одна щека провисла, угол рта слюнился, глаз на той стороне лениво мигал, будто отставал от второго. Рубаха расстёгнута, на груди серела седая прядь. Рядом сидел мальчонка лет четырнадцати — стиснул колени, плечи поднял, смотрел настороженно.
— Здрасьте, — сказал он негромко.
— Здравствуй, — Вера опустила оранжевый чемоданчик на табурет, ладонью нащупала у егеря пульс на лучевой. — Как зовут тебя?
— Колька, — ответил он. — Батя — Яков.
— Знаю, ты в гости приехал с мамой? Давно так лежит? Поворачивался? Рвота была?
— Поворачивал я его на бок, когда захрипел. Рвоты не было. Он хотел встать, да ногу как отняло, — вставила жена из порога. — Рука правая тоже не слушается.
— Ясно, — Вера скинула куртку, надела на шею фонендоскоп, привычно, без суеты. — Яков, слышишь меня? Это Вера. Улыбнись, если можешь.
Яков посмотрел в её сторону, губа дёрнулась только слева, справа повисла.
— Покажи язык, — спокойно сказала она.
Язык вышел, уехал в сторону. Вера кивнула, не комментируя.
— Сожми мне пальцы. — Поднесла руку. — Левой. Хорошо. Теперь правой. Молодец, пытайся.
Пальцы правой ладони шевельнулись слабо. Вера развернула манжету тонометра, обхватила плечо, качала грушу, следила за стрелкой. Шум воздуха и тишина комнаты смешались — слышался только печной треск да редкий вздох мальца.
— Двести на сто двадцать, — произнесла она для себя. — Пульс девяносто два. Температура есть? Мерили?
— Да какая… — жена растерянно пожала плечами.
— Хорошо, — Вера вытянула из чемодана ампулы, проговорила: — Дибазол, папаверин, магнезия. Валерианку уберите, воды не давать. Есть — нельзя. Голову приподнимем, подушек подложите две. Яков, не разговаривай, просто смотри на меня. Мы с твоей женой сейчас уколы сделаем — станет легче. Коля, принеси ещё одно одеяло, но печь больше сегодня не топи в жарко у вас.
— Понял, — мальчишка вскочил.
— Тебе помочь? — жена еле слышно.
— Поможешь, — Вера вытерла ваткой ампульные горлышки, ловко надпилила пилочкой, поставила шприц, выгнала воздух. — сделаю в бедро. Держи ногу ровно. Яков, потерпи.
Яков поморщился, но молчал. Вера меняла ампулы, не спеша, в нужной последовательности, контролируя взглядом его дыхание: ровное, чуть шумное. Шея вспотела от напряжения ворот рубахи, локоть правый лежал неподвижно. Она подтянула простыню, чтоб не натирала, и ещё раз проверила давление — стрелка подрагивала на отметке ниже, но всё ещё высоко. Вера сверилась с часами.
— Часа полтора уже прошло, да? — спросила.
— Часа два почти, — вздохнула жена. — Я сперва сама… Дура я…
— Не дура, — спокойно ответила Вера. — Вы сделали, что могли. Дальше — моя работа. Коля, под голову ещё одеяло. И тазик рядом на всякий случай. Он в туалет захочет — на ноги не ставить. Понял?
— Понял, — мальчик кивнул, по-взрослому серьёзный.
— Яков, посмотри на меня, — Вера присела ближе, чтобы он видел её глаза. — Мы будем ждать скорую. Сегодня до вечера доедут, дорогу с болота только бы не размыло. Ты лежишь, не дёргайся. Если внезапно станет сильно хуже — жена откроет окно, посадит тебя на подушки, голову чуть набок. Рот ничем не пихать. Воду не давать. Всё — я рядом.
Она осталась ещё на двадцать минут, наблюдая, как немного отходит кривизна дыхания, как перестаёт дрожать левая рука, как лицо остаётся прежним, но в глазах исчезает панический блеск. Яков пробовал сформировать звук, слог, но шепот распадался, язык не слушался.
— Тихо, — сказала она. — Не мучайся. Отдыхай. Ты слышишь — значит, мозг работает. Ждём врачей.
— Вер… — Яков с трудом выдавил два глухих слога. — Вер…
— Тут я, — Вера коснулась его плеча.
Состояние к вечеру стабилизировалось настолько, насколько оно могло стабилизироваться без томографа и капельниц — давление ушло, взгляд выровнялся, правый угол рта чуть-чуть подрагивал при попытке улыбнуться. Вера записала на листке крупно: «11:10 — начало. Давл. 200/120. Уколы: дибазол, папаверин, MgSO4. Еда/вода — запрет. Перевозка — только на носилках. Головной конец — приподнят». Подписалась, положила лист на стол.
— Может, и не так всё плохо, — сказала она жене, стараясь говорить без лишних надежд, но и без лишней жути. — Самое острое мы пережали. Оставайтесь здесь. Не нервировать, не тормошить. Я пойду навстречу скорую. Если что — Коля побежит к лесопилке, там телефон полевой, Лев знает.
— Спасибо тебе, — женщина опустилась на лавку, лицо бледное, глаза блестят. — Я думала… — она махнула рукой. — Ладно. Иди.
— Замок на ночь не закрывайте, я с фельдшерами вернусь. И печь не жарьте. Коля, ты мужчина тут. Смотри за отцом.
Коля кивнул, даже плечи расправил.
Вера закрыла чемоданчик — оранжевый пластик с отбитым уголком, все резинки целы, обе защёлки сидят — поправила ремень на плечо, накинула куртку, вышла.
Сумерек ещё не было — тёплая осень тянула день, но лес под елями темнел преждевременно. Воздух пах мокрой смолой, кисло — сырая подстилка начинала преть. Ветви хватали за рукав, цеплялись бурые травы по кромке тропы. Где-то в стороне щёлкнула сойка, шуршнуло семейство дроздов, на верхушке одинокой сосны цокал дятел. Вдалеке, со стороны деревни, глухо проваливался звук — будто железо стукнулось о дерево. Вера машинально отметила: на лесопилке кто-то возится, к вечеру обычно разбредаются.
Она шла ровно, корпус вперёд, ступала мягко. Каждый шаг отдавался в лодыжке упругим толчком — дорожка знакомая, корни убраны. Куст крыжовника слева — здесь летом дети ягодами рот мазали. Язвы коры на еле справа — след давнего костра, когда шашлык пекли у Левтера на именины. Такие мелочи всегда держали в голове воспоминания — это успокаивало, давало ощущение, что мир плотный, без сюрпризов.
Сосны кончились, начался ельник глухой — не тот запретный эпитет, что в хрестоматиях, а настоящий, плотный, со стеной стволов, запах — резче, иглы слоем под ногами — гуще коврового покрытия. Тропа ушла в ложбину, шаги стали тише. Сверху протянулся покосившийся ходник — кедровка когда-то прятала орехи; ветка качнулась, с неё сорвалась капля и ударила по плечу.
Вера услышала слева короткий, сухой хруст. Не ветка, не зверёк в листве — человеческая нога на полусухой сучок. Она остановилась, повернула голову. Тишина легла в уши спокойная: ни шороха, ни тяжёлого дыхания. Мжет показалось?
— Кто идёт? — спросила она без крика, голос тихий, но твёрдый. А внутри какая то паника наростает — Свои?
Ответа не было. Она подняла руку, перехватила ремень чемоданчика покрепче. Секунд десять тянулись вязко. Вера сделала ещё шаг, потом ещё один. Шуршание повторилось — уже справа, почти за спиной. Она резко обернулась. В тот же миг что-то тяжёлое и быстрое вылетело из темноты, ударило её в плечо, бросило в сторону. Чемоданчик стукнул по корням, с лязгом распахнулась одна защёлка — из-под крышки выскочил рулон бинта, покатился, разматываясь, оставляя на хвое белую дорожку.
— Эй! — Вера инстинктивно ушла в сторону, пытаясь увидеть форму — человек это или зверь. Тени слипались. Запах ударил в нос — резкий, вонючий, с гарью и потом, как в котельной.
Рука сзади обхватила ей рот. Ладонь была тёплая, мозолистая, пахла дымом. Вера рванулась, вцепилась пальцами в кору ближайшей ели, ногтями содрала тёмную чешую. Её потянули назад, она ударила пяткой, попала куда то— услышала выдох, короткое рычание. Ремень чемоданчика пережал ей грудь, лямка ушла по диагонали, больно впилась в плечо. Она ухитрилась отвести голову и хрипло выдохнула:
— Отпусти! — и тут же получила жёсткий, точный удар по затылку — не кулаком, чем-то тупым, тяжёлым, как деревянная рукоять.
Мир распался на звуки: ухнуло в ушах, издалека донеслось карканье вороны, под щекой защекотал мокрый мох, запах земли стал густой, как лёд. Она не потеряла сознание сразу — тело ещё сопротивлялось, пыталось упереться коленом, но руки — чужие — легко подняли её , крутанули, и ремень чемоданчика, слетевший с плеча, перехлестнулся вокруг предплечья. Пальцы Веры нащупали на земле жёсткую траву, она ухватилась изо всех сил, вырвала с корнем пучок — грязь забилась под ногти.
— Тихо, — чужой голос прозвучал у уха. Низкий и ровный, без акцента, без спешки. — Тихо.
Она не видела его лица. Боковым зрением — только куртку тёмную, рукав грубой ткани, ремень, и ещё — пятно светлой материи, будто мешковина. Тела чужого почти не чувствовалось — он держал её технично, экономно, без лишнего давления, как человек, который знает, как удерживать.
Ещё один короткий удар — по основанию черепа. В глазах потемнело. Перед тем как провалиться, она уловила две вещи, почти ненужные, но такие, что мозг всё равно вцепился: запах — снова этот едкий, с хлоркой и чем-то коптильным; и звук — как будто где-то рядом, совсем рядом, на железном крюке качнулась цепь и звякнула раз, другой.
Сознание тонко захрустело и потухло.
…Когда оно вспыхнуло в тонкой линии, как спичка, из темноты проступили два звука: тянущееся «ууу» — ветер в еловых вершинах, и еле слышное сопение животного или человека. Под щекой было холодно, в волосах мокро. Руки не слушались, но она почувствовала, что одна ладонь лежит не на земле — на чём-то деревянном, гладком, как доска. Попыталась вдохнуть глубже — к горлу прилип металлический вкус. Полоска сознания дрогнула и погасла.
Лес вокруг шумел на одну ноту, вязко. На тропе, в мокрой хвое, оставалась тонкая белая линия марли, тянущаяся от распахнутого оранжевого чемоданчика к более тёмной кромке ельника. Сквозь ветви прокатывалось медленное дыхание леса. Сойка, замолчавшая от первых звуков борьбы, подала голос только когда всё снова стало тихо.
********************
Вера очнулась не сразу — сперва пришёл холод, пробирающий сквозь кожу, потом стук сердца в ушах и ломота в руках и ногах… она была голая - полностью. Она попыталась вдохнуть глубже, но грудь сдавливали туго натянутые верёвки. Глаза открылись — над ней тянулся грубый сосновый ствол, тёмный, с шершавой корой.
Руки лежали на коротких досках, прибитых к дереву, словно на подлокотниках. Верёвки крепко прижимали запястья к древесине, оставляя красные полосы. Тело сковывало в районе пояса, ног и шеи, и любое движение отзывалось болью.
Соски веры встали от очередного порыва ветра. Плавные изгибы белого стройного тела в этой глуши смотрелись как белесое чужеродное пятно на фоне грубой природы кривых елей и громадных сосен.
Вера дёрнулась, но веревки не поддавались. Плечи свело, ноги немели, кровь застыла в пальцах. Воздух резал кожу — от ветра она покрывалась мурашками. Одежда валялась в стороне, на мятой траве.
— Эй! — её голос хрипло сорвался в тишину. — Есть кто? Помогите!
Лес не ответил. Только редкая хвоя падала с ветвей и глухо ударялась о землю. Час сменял час. Вера то впадала в забытьё, то приходила в себя, чувствуя, как тело становится чужим, деревянным. Мысли путались, сердце стучало неравномерно.
Когда сознание снова прояснилось, она услышала за спиной звук шагов по хвое. Хруст, тягучий, размеренный. Затем чужой голос, спокойный и неприятно близкий:
— Ну здравствуй… сладкая.
Слова прозвучали буднично, почти ласково, и от этого холод пробежал по спине сильнее, чем от ветра.
***************************
НЕДЕЛЮ НАЗАД.
Степан жил один уже год, и дни его были однообразны, но в этой однообразности была своя тишина, которой он держался. Утро начиналось с растопки печи: сухие поленья, берёзовая лучина, терпкий запах смолы, хруст огня. На полке — алюминиевая кружка, старая эмалированная кастрюля с отбитыми краями, хлеб, завёрнутый в полотенце. Ел он просто: кусок хлеба, сало, лук.
Чайник затараторил. Степан засыпал в стакан две ложки заварки, плеснул, подождал полминуты, долил до края. Чёрный чай обжёг язык и лизнул внутри теплом. Пальцами привычно нащупал в кармане куртки сложенный вчетверо лист — список мелочей на сегодня: слетать на прибрежную делянку, посмотреть в овражке за кладбищем грибы, оценить, не пробрались ли снова лоси на огород к Михею. Улыбнулся в сторону записки: «слетать» — выражение осталось со старой работы, хотя теперь инфраструктура — ноги да тропы.
Он вышел, когда серое небо успело посветлеть. Тёплая осень с утра держала лёгкий пар над речушкой — белёсая нитка ползла между кустами и висла внизу, не поднимаясь. Деревня щеками срубов ловила редкое солнце, где-то в кювете «квасило» старое железо — набирал воду лопнувший бак, догнивал сою долгую жизнь в теперь ненужности людям, которых может же и самих нет среди живых. Генератор на конторе ещё молчал, и от этого звуки были чище: на пустом переулке колыхалась капроновая верёвка со старыми варежками, где-то под навесом девочка, не желая будить дом, тихо закрыла калитку — скрипнула петля.
Степан привычно снял с гвоздя у двери холщовую сумку и закинул через плечо. Ружьё — в левую, под правую — ремень. Накинуть ватник смысла нет: день обещал быть на редкость ровным, без колкой сырости. Подошвы обтёрлись о порог, и он вышел на тропу за огороды — туда, где перелесок двором соседствует с настоящим лесом: сначала шёл забором протоптанной дорожкой, зелень под ногами была необычно яркой для осени, но огороды кончились, и начинались кочки и корни.
В лесу пахло не «лесом», как любят говорить, а конкретно: сырая листва, сок из подломанной ветки, тиной от воды там, где вылез в русле камень, прелая трава у кромки — тяжёлый запах позднего лета, которому осталось несколько недель. Под ногой иногда сдавалась пустота — старый муравейник, съеденный прошлогодней водой. Мох местами стоял пружиной, местами — как мокрый ковёр, собравший ночной конденсат. Паутина цепляла край шапки, тонкими белыми волокнами садилась на рукав — в косом свете они выглядели, как свежие царапины-распоры от веток на ткани.
Он шёл не быстро. Осматривал землю не в поисках романтики, а как человек, который привык замечать причину рядом со следствием. Вот, у пня, липкий след живицы и гнутая алюминиевая полоска от консервной банки: кто-то резал наживку, не убрался. Чуть дальше — спиленный в прошлом году подрост, а на поперечине, где шли кольца, коричневые следы ножа — резали грибы, но неумело, раскрошили, бросили. На узком отрезке тропы, где земля чуть выворачивается из-под ботинка, торчал пучок коротких чёрных волос — оленьи, зацепились с прошлого визита: это Фёдор гнал собаками — явственно видно по разбросу копыт в глине.
В овражке стало прохладнее. Бирюзовые просветы наверху сменились мутным зелёным светом — берёзы сбросили уже треть листвы, ветки поменьше повисли на голых нитях, осины жгли медью, и от этого всё казалось чуть красивее, резче. Земля здесь хранила воду — подошва с тихим присосом отпускала грунт. Грибы попадались разные и сразу: белые, как фарфор, «яичные» шарики сухих дождевиков, чьи тонкие стенки надавишь — и полетит табачная пыль; коралловидные гроздья — объёмистые, ломкие, будто выросла на гнилой берёзе морская штука; целые поля хрупких, как сухарики, сыроежек, ломались поперёк шляпки без звука; под шиповником — рыжеватая полукорона лисичек, но уже не сезон, мягкие и горчат. Под одной осиной торчало красное с белыми крупинками — безошибочный мухомор, шляпка влажно блестела, ножка белая, как кость.
Внизу, где овражек суживался и делал петлю, лежал сухой корень, похожий на чёртову руку. Пройдёшь мимо — слегка задень и обязательно споткнешся. Степан, помня про эту ловушку, перешагнул и вышел в полукруглую низину. Воздух тут был почти неподвижен, сырой — туман растворился, а влажность осталась. Он знал эту полянку: весной здесь лежит вода, летом — густая трава и слепни, сейчас — рваные полотнища прошлогодней сухости, перебитые свежим падалицем.
Сначала он увидел не «это». Сначала — неестественный, совершенно неправильный порядок вещей. Мелкая ветка у земли была обломана не ботинком и не зверем: ровный, неаккуратный срез сверху вниз. На соседней — обрыв коры. Около пня — грязный белый след, как будто кто-то ткнул в землю лопатой. И только потом, когда глаз уже настроился на матовый, молочный тон чужого предмета, он увидел.
На траве лежал череп. Не вымытый дождями и временем — чистый неправильно: на лобной кости, прямо у края, была тонкая полоска, ровная, как от ножовки по металлу — не поперёк, а по диагонали, едва заметная. Челюсть была на месте, зубы — белые, как у молодого, без «дыр». Губ не было совсем — не сгнили, а будто сняты. Чуть дальше, на ветке рябины, висела полоска кожи — не труха, а цельный, аккуратно снятый ремешок, затянувшийся краями, как от соли. На земле — ребро, гладкое, сухое, без бахромы, без жеваных краёв, как их всегда оставляют лисы или собаки. Кость была чистой неправильно: не до костного блеска, нет, а как после кипячения — матовая, чуть серит, без шершавого налёта. А самое страшное… все это принадлежало раньше – человеку.
Степан остановился и поставил ружьё прикладом на землю. Рот сам сказал: «Ага», — в том старом, будничном значении, как фиксируется факт. Он обвёл взглядом окружность поляны, как рисуют мелом на асфальте невидимую черту: где мог стоять человек, кто делал, куда ушёл. Запаха сильного не было. Такие места обычно выдаёт кислятина гниения, сладковатая теплынь, мухи по времени суток. Здесь пахло мокрой травой, землёй и… чем-то аптечным, острым, но не спиртом. Как в ФАПе, когда моют проём у процедурной, а воду льют с хлоркой. Он задержал дыхание, втянул снова — остался тот же едва заметный шлейф, цепляющийся в перемешку с, пожалуй, да, будто что-то дымное.
Рядом с черепом валялся кусок чёрной верёвки, тонкой — не полтовая леска, не бельевая — похоже, шнур. На нём застыла белёсая крупинка — могла быть соль. Справа в низине — тёмное пятно земли, разрыхлённой и тут же заброшенной сверху старым листом. Он присел, ковырнул палочкой, приподнял — и увидел срезанный хрящ, уже высохший, тонкий кругляш с ровной кромкой. Аккуратно вернул на место, накрыл — нельзя оставлять неприкрытым: надо оставить все как нашел.
Он выпрямился, огляделся. Слева на берёзе — две свежие зарубки на коре, поставленные топориком под углом. Не «егерская» метка — тут рубленые, быстрые.
**********************
Вечером в деревне уже стоял гул — непривычный, чужой. У клуба, серого бревенчатого здания с облезлой вывеской «Дом культуры», тускло горел фонарь. У крыльца торчала уазовская «буханка» с милицейскими номерами, рядом — «Газон» из райцентра, кузов пустой, только следы грязи на бортах. Воздух был прохладный, пах гарью от печных труб и сыростью — за день накрапывал дождик.
Внутри собрались свои и чужие. Вера сидела в третьем ряду, пальто накинуто на плечи, руки сложены на коленях. Яков, егерь. Староста села, Сазонов, переминался у сцены, будто сам не знал, зачем всё это собрание, но присутствовать обязан.
Двое милиционеров из райцентра заняли передние места. Старший, лейтенант в форменной фуражке, говорил спокойно, как на собрании колхоза:
— Значит так, граждане. То, что нашли сегодня в лесу, передано в город. Судмедэксперты будут смотреть. По первому виду — больше похоже на нападение зверя. Медведь-шатун, может. Всё мясо снято, кости чистые.
В зале кто-то переглянулся, послышались вздохи.
— Но, — продолжил лейтенант, — никто из ваших не заявлял о пропаже. Верно?
— Верно, — отозвался Сазонов. — Все на месте.
— Тогда, скорее всего, это может быть из тех лесорубов. Летом работали на делянке в двадцати километрах. Двое пропали. Искали — не нашли. Возможно, один из них. Установят по зубам. Как будут результаты — вам сообщим.
Гул прокатился по залу: женщины перешёптывались, мужики хмурились, кто-то кашлянул. Вера сидела тихо, только пальцы её сжались сильнее. Она вспомнила ровный срез на суставе и запах — и снова ощутила в животе холод.
Степан поднялся, облокотился ладонью на спинку стула. Голос у него был негромкий, но в тишине прозвучал отчётливо:
— С медведем не сходится. Я видел, как зверь работает. Там слишком чисто. Кость не грызли, мясо не рвали. Снято аккуратно.
Лейтенант посмотрел на него, чуть прищурился:
— Вы кто будете?
— Степан Рудин. Живу тут.
— Профессия?
— Бывший следователь, уголовный розыск. Москва.
По залу пронеслось шептание. Лейтенант постучал ручкой по колену, вздохнул:
— Мы отметим. Но пока фактов мало. Вы же понимаете.
— Фактов достаточно, — сказал Степан. — Но выводы делать вам.
Молчание повисло, когда вдруг дверь распахнулась, и вбежал мужик в замызганной телогрейке, сапоги в грязи, лицо белое. Он даже не снял шапку, голос дрожал:
— Убийство! Нашли убитого!
Все вскочили, загомонили.
— Где? — крикнул Сазонов.
— У реки! В баке железном… Мальчишки играли, заглянули. А там внутри — кости, мясо, тряпьё… Господи…
Женщины вскрикнули, одна перекрестилась. Лейтенант резко встал, жестом поднял всех:
— Спокойно! Кто видел?
— Я сам бегал, — тяжело дышал мужик. — Бак старый, ржавый. На боку лежал, половиной в воде. Мальчишки палкой стукнули, крышка отошла — там внутри всё.
Степан уже шёл к выходу, не дожидаясь разрешения. За ним двинулся Фёдор-охотник, у двери подхватил его за локоть:
— Стёпа… это ж не зверь уж точно.
— Я и так знал, — сухо ответил Степан.
Толпа вывалилась на улицу. Хрустели доски крыльца, фонарь мигал от ветра. Возле машин зажгли фары, люди пошли гурьбой к тропе на реку. Сапоги чавкали по грязи, женщины сбились кучкой, шептались, охали. Вера шла сбоку, держа ладонь у лица, будто защищалась от холода.
Милиционеры пытались удержать порядок:
— Назад, граждане! Не всем туда! — но их никто не слушал.
Дорога к реке была тёмной, освещённой только двумя фонариками. Небо затянуло, редкие капли дождя падали на плечи. В траве скрипели припозднившиеся сверчки, сухая осока шуршала. Где-то вдали слышалось глухое течение воды.
Шли быстро, разговоры перебивались.
— Да быть не может…
— Детей кто туда пустил?
— Старый бак, откуда он там взялся?
Степан шагал первым рядом с милиционером. Он чувствовал запах сырости, металла и чего-то тяжёлого впереди — ещё до того, как они вышли к воде.
У кромки реки в полутьме виднелся бак, перевёрнутый на бок. Ржавчина разъела стенки, по железу бежали потёки. Крышка висела, приоткрытая. И оттуда, вместе с запахом, уже тянуло таким, что люди, подходившие ближе, прикрывали рты рукавами.
— Назад! — крикнул лейтенант. — Всем назад!
Но поздно — деревенские уже столпились, переглядывались с испугом. Внутри бака, в отражении луча фонаря, белели кости, туго сбитые, будто их туда укладывали нарочно. Между ними виднелись серые остатки ткани, и клочья чего-то мясистого, почерневшего от воды.
Вера прижала ладонь ко рту. Фёдор тяжело выругался. Кто-то из женщин разрыдался.
Степан молча наклонился, разглядывая срезы на костях. Его лицо стало каменным.
— Это не зверь, — сказал он тихо. — Это работа человека.
И тишина, что повисла над рекой, была тяжелее ночного неба.
***********************
Два дня прошло тихо. Сначала деревня гудела — у клуба обсуждали находку у реки, женщины судачили на лавках, мужики переговаривались коротко и сжато, но чем дальше, тем быстрее шум угас. Судмедэксперты отработали, останки увезли. Милицейская «буханка» уехала ещё вечером того же дня. Люди переглядывались — но дела деревенские домашние сильнее: дрова надо таскать, печи топить, скотину кормить. Словно тень прошла и растворилась, но в глазах у каждого оставалась настороженность.
Степан в тот вечер сидел у Якова. Избушка егеря была простая: печь топилась берёзовыми поленьями, пахло хлебом и дегтярной мазью. На стене висели карты леса, карандашные зарубки — словно чьи-то тайные письма. Сам Яков сидел неровно, щека всё ещё подрагивала после вчерашнего похмелья, но в глазах — ясность, и слова давались, хоть и с усилием.
— Слушай, Стёпа, — сказал он, облокотившись на стол, — я сам себе все мозги сломал. Почему именно тут? Чего не в трёх километрах, не за рекой? Почему возле деревни?
Степан, щурясь, смотрел в печку. Пламя плясало, потрескивало.
— Удобно, — ответил он. — Тут ближе. Сбросил — и скрылся. А может, специально. Чтоб мы все думали на зверя.
Яков поджал губы, лицо дёрнулось.
— Медвежьи отпечатки там были, сам видел. Но не верю я. Слишком гладко.
Он поднялся, жестом поманил. Степан поднялся вслед. Вышли в сарай — там пахло старым сеном, смолой, ржавым железом. В углу висел крюк — тяжёлый, кованый, с вдавленной прорезью на кончике. Ниже на полке лежали деревянные колодки с набитым железом — на подошве вырезы когтей.
Степан склонился, поднял одну. Взглянул внимательно.
— Подделка. Обул на валенок — и вот тебе медведь ходит. Следы свежие были. Значит, где-то рядом таскается умелец.
— Вот я и говорю, — Яков вздохнул, сел на чурбак. — Зачем мне ментам это показывать? У них работы будет море, а у меня что? Допросы, да бумажки, да писанина. Жена приедет, сын… Зачем им эти мороки? Хочешь, бери, сам неси. Только не говори, что я нашёл.
Степан вернул колодку на полку, глянул на крюк.
— Пусть пока лежит. Я тоже не рвусь в объятия бывших коллег. Менты они и в Африке менты.
Они вернулись в избу. Посидели ещё с четверть часа. Часы тикали, за стеной шумел ветер, и в этом шуме слышалась какая-то давящая нота.
Когда Степан вышел обратно к деревне, сумерки уже сгущались. На улице пахло гарью печных труб, воздух был тёплым, тянуло сыростью от оврага. Он шёл по тропе вдоль заборов. Деревня затаилась.
У колодца он встретил Веру. Она несла ведро, в другой руке — сумка. Увидев Степана, чуть улыбнулась, но глаза оставались усталыми.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Добрый, — ответила она, остановилась, поставила ведро. — Ты от Якова?
— От него. Обсуждали , нынче всякое творится, выпили малясь . — Степан взглянул на неё. — Ты сама как? Вид у тебя… неважный.
Она пожала плечами.
— Неважный не от работы. Тут у меня кавалер завёлся. Очень настойчивый.
Степан поднял бровь.
— Кто?
— Сенька, с котельной. — Вера скривилась. — Ты ж знаешь, он с детства чудак. Теперь за мной по пятам ходит. Я ему ни слова, ни взгляда. А он всё равно стоит под окнами, встречает на улице, будто мы с ним…
Степан остановился, глянул на неё внимательнее.
— Угрожал? Или только ходит хвостом?
— Словами — нет. Но глаза… — она помедлила, — неприятные. Будто смотрит насквозь. И не отстанет ведь. Сегодня с утра к ФАПу пришёл, сидит, ждёт. Мне бы и смешно, да не до смеха, в свете последних событий.
— Ты ему прямо сказала?
— Говорила. Усмехается только. Мол, жениться пора. Я ему — иди, дуралей, к другим, — а он плечами жмёт и стоит.
Степан помолчал, пошёл рядом. Сухие листья под сапогами трещали негромко.
— Следить — это плохо. Но до угроз не дошёл?
— Пока нет. Но мне неспокойно. Ты ж сам знаешь — у нас тут темень, народу мало.
— Понимаю. — Степан кивнул. — Смотри, если ещё что будет, скажи мне. Я поговорю.
— А ты думаешь, поможет?
— Попробую, — сказал он. — С такими лучше коротко и ясно.
Они дошли до развилки: одна тропа вела к дому Веры, другая к окраине, к избушке Степана. Они остановились.
— Ты его не бойся, — сказал Степан, — но и не оставайся одна в темноте.
— Спасибо, — Вера кивнула, подняла ведро. — Надо же, что у нас творится: то находки в лесу, то ухажёры такие.
— Так и живём, — ответил Степан.
Она пошла к себе, её шаги стихли за поворотом. Степан ещё постоял в темноте, глядя на полоску света из её окна. Потом медленно повернул в свою сторону, к дому на окраине. Ветер доносил запах мокрой листвы и сырого дыма. Где-то вдалеке хлопнула калитка, зашаркали шаги. Всё это ложилось в вечер, будто само напоминало: спокойствие здесь всего лишь временное.
***********************
НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ.
Степан пришёл к котельной днём, когда по двору ещё держалась тёплая сырость, а от трубы тянуло тяжёлым, горьким дымом. Дверь была открыта — изнутри гремел железный совок, шуршал шлак. Запах угольной пыли бил в нос, оседал на языке, на зубах. Внутри полумрак: лампочка под потолком дрожала, на стенах — коричневые подтеки, возле топки — груда кочерёг, кувалда, лопата с покоробленным черенком.
Сенька вывалился к двери, вытер ладонью лоб, оставив чёрную полосу поперёк лица. Лет тридцать, здоровенный, плечи — как дверной проём, руки — в шрамах и нагаре, ногти забиты пылью. Куртка распахнута, майка в пятнах, штаны держатся на ремне с самодельной пряжкой. Пахло от него сажей, потом и чем-то железным, как от старого набора инструментов.
— Чего надо? — хмуро спросил он, но глаза быстро скользнули к Степану и задержались — узнал, насторожился. — Здрасьте, Стёпан.
— Вера пропала, — без прелюдий сказал Степан.
Сенька моргнул, качнулся, будто получил толчок плечом.
— Как — пропала? Когда? — голос стал выше.
— С утра она не пришла в ФАП. Вчера вечером возвращалась от кордона. Дома не ночевала. Вещи не тронуты. В деревне никто её не видел.
Сенька глянул на свои ладони, будто хотел стереть с них чёрное, не зная как.
— Я… я её видел позавчера, у колодца. — Он поднял глаза, виновато и упрямо сразу. — Нравится она мне, чего уж. Но я при чём? Я за ней не бегал вчера, правда. У меня смена была до ночи.
— Кто подтвердит? — ровно спросил Степан.
— Кочегар второй, Петька-бугай. Меня он сменил в полпервого. Я до этого возле котла не отходил. Жар держал — насос чудил. Петька видел, как я руку обжёг, — вот, — он показал покраснение на запястье. — И председатель заходил — у генератора искрило, просил глянуть.
— Вера говорила, ты стоял у ФАПа утром, — напомнил Степан.
Сенька скривился.
— Стоял. Хотел поговорить. Она меня отослала. Я ушёл. — Он развёл руками. — Я может и дурной, но не подонок. Пропала — я первый пойду искать. Скажи, куда — и пойду. Я в лесу знаю тропы до фермы и до речной заводи. Я её… — он замолчал, сжал челюсть. — Короче. Не я.
Степан смотрел на него чуть дольше, чем вежливо. В этом взгляде не было угрозы, только оценка.
— Иди умойся, — сказал он наконец. — И жди, пока скажу. Один никуда не суйся. Если соврал — проверю. Если нет — пригодишься.
— Я не вру, — глухо сказал Сенька. — И скажешь — пойду. Хоть сейчас.
Степан кивнул и вышел. На дворе дальняя собака тягуче тявкнула, по жестяному листу ударила капля, потекла грязная струйка. Деревня днём казалась пустой: люди по дворам, звук — дробный, разрозненный. Где-то чиркнула пила, где-то хлопнула крышка колодца.
Глава поселения — Сазонов — сидел в конторе, в кабинете, где пахло бумагой, застарелым табаком и линолеумом. На стене — выцветший портрет, календарь с рыбацкой лодкой, под ним — список фамилий с распределением баллонов с газом. Сам Сазонов — сорок с лишним, сухой, нервный, волосы прилизаны, рубаха на пуговицах, локти протёрты. На столе — чернильные пятна, пресс-папье, рядом кружка, в которой давно остыл чай.
— Нашёл кого-то? — спросил он, подняв взгляд.
— Пока — нет. Вера не дома, в ФАПе не было. — Степан сел на край стула. — Ты кого-нибудь вчера поздно видел?
— После девяти? — Сазонов потер переносицу. — Никого. Я генератор проверил и ушёл. Ты в милицию сам будешь звонить?
— Звони. Но пока доберутся… — Степан тронул пальцем стол, будто рисуя невидимую карту. — Я пройду до свинофермы и к заводи. Надо поговорить с пастухом. Ты сам говорил: он на полях чаще охотников бывает.
Сазонов оживился, кивнул:
— Во-во. Асылбек Султанович. Старый он уже, но глаз — острый. Он этих коз и коров своих гоняет до самой опушки. Видал наверняка чего. И… — он замялся, кашлянул, — заодно скажешь ему. Я ему не мать, пусть отдаст пятьсот рублей. Уже второй месяц обещает. Это я тебе не как староста, а как человек, — пояснил, смущённо усмехнувшись. — Сам знаешь, какое нынче время.
— Передам, — сказал Степан.
— Не запугивай, — Сазонов поднял ладонь. — Он старик добрый, только упрямый. Говори мягко.
— Посмотрим.
Степан вышел. Дорога к бывшей свиноферме шла через пустырь, где торчали облезлые бетонные столбы, и дальше — по полям, где трава в человеческий рост шуршала от бокового ветра. Местные здесь устроили свалку. И никакие штрафы их не пугали. Земля местами была мягкая, тянула подошву, лоскуты старой полиэтиленовой плёнки при каждом шаге шуршали под ногой. Над рекой висел ровный серый свет — солнце за тучей, тепла хватало, чтобы запахи поднялись: кислая свежесть клевера, тяжёлое дыхание гнилой соломы со стороны фермы.
Сам ангар — длинный, с проваленной крышей, окна выбиты, в раме — клинья досок. Внутри — полутёмно, пахло навозом, сеном, козьими шкурами, старой известью. В глубине, отгороженный досками угол — жилище пастуха: железная кровать с шерстяным одеялом, стол из двух козел, на столе — алюминиевая тарелка, нож с тёмным лезвием, кружка. На гвозде — аккуратно висит серый пиджак, рядом — верёвка, плеть, в углу — мешок с овсом. Козы, штук десять, щипали разложенную траву, переступали тонкими ногами, звякали железными колокольчиками на ошейниках. Две коровы переговаривались низким мычанием, тяжело переступая.
— Салам, — сказал старик, выходя из своего угла. Невысокий, сухой, кожа смуглая, поджарая, глаза узкие и живые, усы аккуратные, седые. На нём стёганка, чистая, хоть и старая, на ногах — галоши поверх шерстяных носков. — Это кто ко мне? А, Степан. Иди-иди. Садись.
— Здравствуй, Асылбек Султанович, — ответил Степан. — Село шепчется — ты по полям чаще всех ходишь. Видел чего необычное?
Старик кивнул на табурет, сам налил в кружку чаю из термоса.
— Пей. С мятой. Садись. — Он сел напротив, прислушался к козам, щёлкнул языком, чтобы одна не лезла на стол. — Что у вас там? Я слышал. Нашли кости? И ещё в баке? Э-э, плохо это.
— Плохо, — согласился Степан. — Вера пропала.
— Э-э, фельдшер ваша, да. Хорошая девка. Я её знаю. — Старик тихо вздохнул. — Я утром не был в селе. Я этих, — кивнул на коз, — мать их, гонял. Они разбегаются. Умные стали. На ту сторону уходили, к опушке.
Он поднял руку, показывая направление, и продолжил:
— Там я видел человека. Не нашего. Идёт по кромке леса, не по тропе, а будто змейкой. Оглядывается. Шапка тёмная, куртка без кармана. Идёт легко, как охотник, но ружья нет. И лицо… — старик сморщил лоб, — не знаю. Если бы наш — я б знал. Не наш. Я его видел и раньше — весной видел, потом в начале лета. Всегда идёт со стороны заводи, где старые балки, где железо лежит. Понимаешь? С той стороны идёт. И потом — в лес. Не в село. Может, живёт там где-то. Шалаш, землянка. Отшельник, может. У нас люди разные бывают.
— Какого роста? — Степан чуть подался вперёд. — Полный, худой?
— Средний. Не худой и не полный. Движется тихо. Ноги ставит правильно, не ходит по кочкам, не шумит. Ставит ногу — как по книжке. Так только охотник ходит. Но ружья нет, я тебе говорю. Зато мешок у него был через плечо. И руки — чистые. Не как у наших, кто всё время в земле. Я ж вижу.
— Лицо запомнил?
— Лицо... — старик повёл рукой в воздухе, словно собирая образ. — Лоб закрыт козырьком. Щетина. Усы… нет. Глаза — не скажу. Далеко был. Я коз гонял, не полез ближе. Я один был. Старый я уже. — Он откинулся, глянул в сторону.
Степан держал паузу, слушая коз, шорох соломы, тихие вздохи коров. Ветер прошёлся по щелям крыши, принёс прохладу.
— Со стороны заводи, говоришь, — повторил он. — Ты путь знаешь туда?
— Знаю. Только там грязно, доски прогнили, железо торчит. Ногу сломаешь — никого не дозовёшься. Я днём хожу. Ночью — глупый пойдёт. — Старик помолчал, потом кивнул на дверной проём, где ветер ворочал паутину. — Ты аккуратней. Лес сейчас — не тот. Зверь не шумит, птица не кричит. Тихо как-то. Это плохо. Когда тихо — всегда плохо.
— Плохо — это когда люди бездушные как в городе, а у нас все молодцы все отзывчивые, — сказал Степан. — Спасибо, Асылбек Султанович. И… Сазонов просил напомнить про долг. Пятьсот рублей.
Старик усмехнулся, не обидно, скорее с пониманием.
— Он просил скажи, да? Хорошо. Я отдам. Просто нет давно, молоко на сыр пущу, — отдам. Не бегал бы он за этими бумагами. — Он поднялся, достал из-под одеяла холщовый кошель, вынул смятую сотню, ещё две, посчитал. — Вот триста. Остальное — через неделю. Скажи ему: не бегу я от него. Я честный. Только бедный.
— Передам, — кивнул Степан, убирая деньги в нагрудный карман. — Если ещё увидишь того человека — не подходи. Запомни, во сколько, по какой стороне шёл. И пришли мальчишку в село сразу.
— Пришлю. Внука своего пришлю. Он быстрый, как соболь. — Старик поднялся, подал руку. Ладонь — сухая, горячая, с мозолями на подушечках пальцев. — Береги себя, Степан. И Веру найдите. Хорошая девка.
— Найдём, — сказал Степан.
Он вышел из ангара. Ветер с полей гнал по траве длинные тени. Вдалеке, за полосой кустов, сверкнула вода.
***************************
Степан зашёл к Сазонову коротко и без разговоров. Положил на стол смятую купюру.
— Пятьсот. От Асылбека.
Сазонов кивнул, прижал деньги пресс-папье, как будто боялся, что их унесёт сквозняком.
— Ладно. Спасибо, что занёс. Через час выдвигаемся, — он поднял взгляд. — По ручью наверх, к заводи. Если пастух прав и там кто-то живёт — просветлим этот момент.
— Зайду за Сенькой, — сказал Степан. — Он хотел идти искать.
У котельной Сеньки уже не было. Помощник, Петька-бугай, стоял в дверях в засаленной майке, грыз семечки.
— Ушёл час назад, — лениво сказал он. — Смену сдал, сказал: «дело есть».
— Куда? — всё тем же ровным голосом спросил Степан.
— Не сказал. В рюкзак сунул что-то и ушёл к оврагу.
Степан ничего не ответил. Повернулся и пошёл обратно к конторе.
Через час они с Сазоновым были уже за последними огородами. Погода держалась ровная, тёплая, но низкое небо давило свинцом. Шли вдоль ручья — воды немного, но течение живое, шорох постоянный, будто кто-то шепчет без пауз. По берегам — хлипкие кусты ивняка, корни обнажены. Местами ручей уходил под бурые кочки, появлялся снова, ровный, чёрный.
— Смотри под ноги, — сказал Степан, когда тропа перешла в глину. — Железо старое тут везде.
Чем ближе к заводи, тем гуще становился мусор: ржавые листы, торчащие углы балок, зубчатые колёса наполовину вмотаны в глину. Воздух менялся — к сырости прибавился тяжёлый, металлический дух старого масла и мокрой ржавчины. Где-то справа, за ивняком, коротко плеснула вода, и сразу снова всё стихло.
— Тихо как-то, — пробормотал Сазонов. — Птица и та молчит.
Заводь открылась резко, как дверь. Вода стояла широким серым зеркалом, по кромке — лоскуты торфа, мягкие, опасные. На левом берегу, где когда-то сваливали лом из списанной техники, торчали ржавые пузатые тени: борт комбайна, рама трактора, перевёрнутый прицеп. Между ними — вагончик, засосанный в ил по окна, накренившийся, дверь на перекосе. К вагончику вела узкая «дорожка» — по доскам, набитым на корни и труху. Доски местами проваливались, но следы на них были свежие: грязные отпечатки, шаг к шагу.
— Есть кто? — тихо сказал Степан. — Глянь на кострище товарищ пердседател!
Возле вагончика, под навесом из листа железа, был сложен шалаш из жердей. Внутри — старый буржуйчатый корпус, из трубы тянулся тонкий дымок, едва видный — чад ещё держался. На бревне — эмалированная кастрюля с отбитым краем, под ней уголёк тлел, давая редкое рыжее свечение. Рядом — деревянный ящик с солью, половина его в крошке; связка пустых банок, отмытых так, что звенели; моток бечёвки; ножовка по металлу, зубья свежие.
— Живут, тут — резюмировал Сазонов, сглотнул слюну. — Как бомж какой.
Степан шагнул к кастрюле, обмотал пальцы тряпкой, приподнял крышку. Оттуда ударил влажный, плотный запах варёной ткани. Внутри белела кость — не круглая, как у зверя, а плоская, с суставной площадкой, с ровным срезом по диагонали. В бульоне плавали нитки серых волокон.
Сазонов отшатнулся, прикрыл рот рукавом.
— Это что, мать твою… — он выругался тихо, без силы.
— Человеческая, — сказал Степан. — Сустав пропилен. Смотри на кромку.
Он отпустил крышку, она глухо брякнула. Внутри бульон плюнул пузырём.
— Уходим? — спросил Сазонов шёпотом, хотя говорить шёпотом смысла не было — вокруг никого не видно.
— Нет. Подождём.
Они отошли в тень прицепа, где пахло мокрой резиной и старыми тряпками. Степан присел, выглянул из-за ржавого борта. Время растянулось. Заводь дышала тихо, как больной. Где-то далеко, по болоту, будто кто-то шлёпнул тяжёлой ногой, осторожно, с паузой. Ветер прошёлся по ивняку, шуршал коротко и стих. Сазонов сопел, пытаясь дышать носом — рвотный рефлекс подступал, он сдерживал, подбородок дрожал.
Первым появился звук: корень скрипнул под тяжестью, доска щёлкнула, как старое ребро. Потом показалась фигура — мужик среднего роста, подбитая шапка, куртка грязная, но сухая по локтям, на плече мешок, на поясе — самодельный чехол под нож. Шёл аккуратно, ногу ставил на корень и на доску, никогда — в грязь. Двигаясь, рукавом обтер рукоять ножа — привычка, доведённая до автоматизма. Лицо щетинистое, глаза беглые.
Он замер у входа в шалаш, вдохнул, как будто проверял воздух. Медленно потянулся к кастрюле, приподнял крышку, посмотрел — кивнул сам себе. Потянулся к банке с солью.
— Сейчас, — тихо сказал Степан.
Они вышли без крика. Чужой рефлекторно дёрнулся к ножу, но Степан уже был рядом, ударил коротко в локоть, нож вывернуло, лезвие звякнуло и упало в траву. Сазонов, неповоротливо, но вовремя, зашёл сзади и ударил деревянной ручкой от лопаты по плечу. Мужик качнулся, попытался уйти в сторону, но Степан подсёк голень, свалил, зажал предплечье коленом. Чужой рычал, шипел, пытался биться, но силы уходили в пустоту — приём был точный, без лишнего.
— Спокойно, — сказал Степан ровно. — Лежи.
— Отпусти, сука, — выдохнул тот глухо, зубы сжаты. — Я не трогал её!
— Кого — «её»? — спросил Степан.
Чужой понял, что сказал лишнее. Сжал губы, отвернулся лицом в землю.
Их возвращение в деревню было негромким, но заметным. Сазонов шёл впереди, держал за ремень. Степан — сзади, не давал поднять руки. Мужик шёл ровно, без попыток вырываться — не потому что смирился, потому что считал, что дальше будет разговор.
У клуба снова загорелся фонарь. Милицейская «буханка» подъехала быстро — лейтенант, второй сержант, наручники. Люди сбежались — не толпа, но хватило, чтобы шёпот повис за спинами легким гомонком. Пастух Асылбек пришёл сам, глаза тревожные.
— Кто это? — спросил лейтенант, не скрывая усталости. — Откуда?
— Живёт у заводи, — ровно сказал Степан. — В вагончике. В кастрюле — кость человеческая. Режущие следы — свежие.
Сержант надел наручники, щёлкнули браслеты. Мужик не сопротивлялся, только фыркнул.
— Фамилия? — спросил лейтенант.
— Не скажу, — ответил тот.
— Скажем мы, — лейтенант посмотрел на Степана. — Похож на одного, кто у нас в ориентировке. Бежал год назад с этапа. Прозвище — Гвоздь. Руки золотые на зоне были. Видать, у вас и прижился: удобно — лес, люди редкие. Ладно, разберёмся.
Пастух сделал шаг вперёд, поднял руку, будто в школе.
— Можно слово? — тихо спросил он. — Я зимой грешил на медведя. Коза пропала у меня. Следы были странные. Я теперь думаю — это он, — кивнул в сторону задержанного.
— Не я! — рявкнул мужик. — Вы чё, слепые? Медведь у вас, медведь! — Он дёрнул плечом, железо звякнуло на запястьях. — Я ни девку вашу, ни кого… Я на своём живу, че поймал то и ем.
— В кастрюле кто? — спросил Степан.
— Я… — мужик сглотнул, глаза упрямые, злые. — Я не знал, что человеческая. Понял? Не знал. Нашёл — думал, свиная. Собакам. Пацаны иногда бросают там. У меня половника нет, мешал чем было… — он осёкся, понимая, как это звучит. — Короче. Не моё.
— Где нашёл? — Степан не давил, но спрашивал жёстко.
— НЕ поверишь, — мужик отвернулся. — Там же. В воде. Ни я убил. Я жить хочу совбодно. Я никого…
Лейтенант сделал пометку в записной книжке.
— Проверим. Вагончик опишем, вещи изымем. Судмед — посмотрит, что за кость, свежесть, что к чему. — Он кивнул сержанту. — В машину.
Сержант потянул задержанного к «буханке». Тот шёл, но оглядывался, и в этом оглядывании была не мольба, не страх — злость и какая-то растерянная обида.
— Я не виноват! — выкрикнул он уже у двери. — Вы, менты, как были, так и есть! На кого проще — на того и вяжете!
— На кого проще — не работал бы я здесь, — холодно сказал лейтенант, захлопнул дверцу.
Степан отошёл в сторону. Вера не находилась, и от этого всё, что происходило, не становилось облегчением. Он достал из сумки свёрток — деревянные накладки «медвежьих лап». Подал лейтенанту.
— Это ещё к делу. Поддельные следы. Крюк что бы царапины оставлять. Яков нашёл, не хотел светиться. К нему семья приехала.
Лейтенант взял, глянул коротко, кивнул.
— Спасибо. — Он поднял взгляд. — Но слушай, Степан… Очень уж красиво для заключения. Зэк, заводь, кости, кастрюля. Может и он. А может — и нет. Слишком напоказ. Я видел такое. Дела чужими руками делать любят.
— Знаю, — сказал Степан. — Потому и говорю: проверяйте.
Асылбек стоял рядом, мял в руках кепку.
— Что дальше будет? — спросил он ни к кому, а просто в слух.
— Дальше — ночь, — ответил Сазонов, будто подводя итог. — А утро ак говорится вечера мудренее.
Ночь действительно подступила быстро. Фонарь у клуба гудел, бросая жёлтые пятна на мокрые доски крыльца. Машина с задержанным рванула в сторону тракта, фары резанули тьму, и тишина вернулась так, будто ничего и не было. В этой тишине слышалось, как по крышам медленно стучат редкие капли. Степан поднял воротник и пошёл к своему дому.
********************
Сенька ушёл утром — наспех сунул в рюкзак фонарь, нож, кусок хлеба, флягу, и пошёл по тропе, что уводит за огороды в сторону крутого ельника. День тянулся вязко. Сырая теплынь держала запах земли близко к лицу, в траве оставались мокрые следы его сапог, а над головой ветер шевелил верхушки так, будто кто-то руками водил по струнам. Он шёл, отдуваясь, иногда срываясь на крик:
— Вера! Эй! Вер-а-а!..
Голос съедала чаща, проглатывала и выпускала уже другим звуком — пустым. Он ломился через подрост, обдирал рукава о сухие сучья, перепрыгивал через промоины ручья, снова набирал ход. К полудню вышел к знакомой низине, где глина под сапогом тянется, как жвачка, а вечером, когда сумерек ещё не было, но свет уже стал стеклянным, включил фонарь. Луч резал темноту на узкий коридор — в этом коридоре было видно всё: побелевший мох на кочке, полузарытую банку, ржавую петлю проволоки на берёзе. Мир сузился до стены света и шороха у сапога.
— Веееераааа!..
Он видел тропу, видел еловую стену впереди и чёрное вкрапление — толстый ствол сосны. Что-то в этой картине было не так. На одном из боковых ответвлений, где ветки образовали арку, казалась тень — не пень и не сучок. Силуэт висел выше человеческого роста, вытянутый, застывший. Сенька замедлил шаг, фонарь слегка дрожал в руке. Подошёл ближе.
Сначала он увидел верёвку. Нет — не верёвку, ремни, затянутые вокруг ствола, впившиеся в кору так, что кора наметилась светлыми полосами. Потом — доски с боков, короткие, как подлокотники, прибитые к дереву. На них лежали руки. Кожа была светлая, сухая, местами потемневшая от сырости, натянутая на кость как пергамент. Лицо — пустая тень. Тело — уже не тело, а оболочка, тонкая, с множеством аккуратных продырявленных мест, будто кто-то терпеливо и долго выедал изнутри, вытягивал и вырезал через рваные отверстия мягкое, оставляя оболочку нетронутой. Внизу, у ствола, лежал её комковатый моток одежды. Под ногами Сеньки подломилась глина.
— Господи… — выдохнул он, и голос задрожал.
Он отступил на шаг, фонарь ушёл в сторону, луч скользнул по земле, выхватил ряд широких отпечатков — словно лапы. Слишком ровные, слишком одинаковые. Рядом — царапины на коре: три параллельные полосы, будто когтями. Он стоял, не дыша, пока пальцы сами не сжали рукоять ножа. Нож был кухонный, но тяжёлый, из тех, что раз десять точат о кромку. Сенька сжал его так, что побелели костяшки.
Он огляделся. Следы — туда, по ложбинке, к ручью. Он развернулся и пошёл — не бегом, но быстро. На каждом шаге фонарь подпрыгивал, и оранжевая дуга света то хватала кочку, то камень, то метку на стволе. Ветви стегали по плечам. Снизу тянуло холодком — вода близко.
У ручья следы обрывались. На глинистом уступе ещё виднелась широкая «лапа», а дальше была только вода, чёрная, как чернила в чернильнице. Сенька присел, подсветил вверх по течению. На камнях выхватило влажные блики. Он постоял, вслушиваясь. Течение ворчало, как старик. Ничего.
— Вера… — сказал он уже тише. — Держись…
Он пошёл по руслу выше. Где можно — по камням, где нельзя — вдоль берега, вытирая ладонью капли, что с веток падали на лицо. Болото тянулось справа, вязкое, с редкими покачивающимися кочками. В этих местах шаг надо знать — он знал: ставил ногу на корень, на бугорок, на старую корягу. Видел сбоку силуэт вагончика — тёмный, накренившийся. Фонарь полоснул по железу — блеснуло и погасло. Он прошёл мимо.
Дальше ручей разбивался на две жилки, и там, где берёзы выходили к воде, он увидел снова отпечатки — на сырой полосе, осторожные, как будто кто-то пробовал, как держит берег. Следы огибали поляну с травой по колено и уходили к тёмному пятну пней. На одном из пней сидел человек. Сидел ровно, спина прямая, руки на коленях. Лицо — к луне.
— Дед Асылбек! — облегчение пришло слишком быстро, как всегда бывает в темноте при виде живого. — Дед! Ты чего тут? Ты слышишь?
Сидящий не повернул головы. Лунный свет делал его профиль резким: нос, выступающие скулы, длинная тень под подбородком. Сенька подошёл ближе, луч фонаря лёг ему на грудь, на шею, на губы. Губы были приоткрыты, на зубах блеснула влага. Показалось — или и правда клыки длиннее обычного? Пальцы стариковской руки лежали на ткани штанов не как обычно — согнутые, как когти, ногти потемневшие, грязь под ними чёрная.
— Дед… — Сенька опустил нож к бедру, посветил под ноги старика, на пень, на траву. — Ты чего-то видел?
Старик моргнул медленно, как будто вспоминал, что такое моргнуть. Глаза у него блеснули тускло, куда-то мимо. Он вдохнул — ртом, вяло, и тихо, чужим голосом сказал:
— Не буди.
— Чего? — Сенька не понял.
— Не буди… — повторил старик, а потом голову повёл, как собака, и запах у него изо рта ударил странный, вонючий, как от крови, от тухлятины. Лунная тень скользнула по щеке — и в этой тени черты исказились на миг так, что Сенька инстинктивно отступил. — Тихо.
— Дед, ты меня слышишь? — он поднял фонарь выше, зря — свет ударил старому в глаза.
****************
К ночи в конторе горел свет. Сазонов сидел, наклонившись над столом, Степан стоял у окна, смотрел на чёрную улицу — в стекле отражался его собственный силуэт. Тикали часы, над чайником дрожал белый пар. Никто не говорил. От двери послышались шаги — неторопливые, неровные, как у человека, который пьяный или спотыкается от усталости.
Вошёл Асылбек. Лицо у него было серым, глаза — усталыми. На рукаве — тёмные пятна, высохшие. Он молча поставил на стол свёрток: газеты старые завёрнутые плотно толстенным слоем и перевязанный верёвкой. Положил бережно, как кладут ребёнка.
— Что это? — Сазонов поначалу бровью неповел, только рука сама отодвинулась от свёртка.
— Грех, — сказал Асылбек и с трудом посмотрел на Степана. — Шайтан мной овладел ночью. Я не мог… не мог держать тайну. Помогите.
Степан подошёл, коснулся верёвки, развязывая. Лицо у него оставалось ровным, но голос стал тише:
— Что случилось старик?
— Там… — старик кивнул в сторону поля и леса, туда, где заводь. — я убивал людей, всех людей убивал я.
Сазонов сглотнул.
Асылбек прикрыл глаза.
— Он позвал меня «дед». — Голос сорвался. — Я… не помню. Я принёс, чтобы вы знали. Чтобы вы меня остановили. Думаю, это я шайтан!
Степан положил ладонь старому на плечо.
— Сядь, — сказал он. — Сядь и сиди. Больше никуда не ходи. Сейчас позвоним в милицию.
— Позвоните, — кивнул старик. — Свяжите меня. Мне нельзя одному.
Он опустился на стул, положил ладони на колени, как в покаянной молитве. Сазонов поднялся и пошёл к телефону, рука дрожала. Степан стоял рядом, глядя на свёрток — не открывая. В комнате было слышно, как в трубе на крыше тонко свистит ветер, как в углу клацает старый механизм часов.
***********************
Сверток оказался туго намотанным, газетная бумага залоснилась от сырости, пахла типографской краской. Степан пальцем поддел край, Сазонов помог — бумага хрустнула и развернулась в широкий круг. Из серых полос на них глянуло тёмное, слипшееся, с белыми роговыми дугами по бокам. Голова козы. Глаза стеклянные, чёрные, зрачки как щели. По губам засохшая пена, шерсть местами слиплась, на шее обруб — неровный.
— Ты что тут устроил, старик… — Сазонов выдохнул, отскакивая со стула назад так, что ножка заскребла по линолеуму. — Это чё?
Асылбек будто просел. Схватился за край стола, пальцы уцепились в край бумаги.
— Вот так и людей! — он мотнул головой. — Я… Я… — он вскинул взгляд, слёзы в глазах стали сразу, как у ребёнка. — Это Зульфия. Мою козу… Зульфию. Я её сам растил. Шайтан, шайтан вошёл в меня! Я не помню, как я её убил! Я очнулся — а она… — голос сорвался на визг. — Как я мог? Зульфию… — он вытянул руку к свёртку, будто хотел погладить лоб между рогов, и тут же отдёрнул, как от горячего.
— Какую ещё Зульфию? — Сазонов попытался собрать себя, но голос остался нервным. — Ты чего несёшь? Мы про людей говорим! Про пропавшую Веру! Про трупы у реки! А тут ты со своими потрохами!
— Может, и людей — тоже я! — хрипло выкрикнул старик снова, глядя то на Степана, то в пустоту. — Может, я ночью хожу, как волк, режу… Я не помню! Я не спал два дня, я думал, молился, а всё равно тянет… — Он ударил себя в грудь кулаком, тонким, сухим. — Внутри зудит! Шайтан шепчет! Я слышу! «Иди, иди…» — он оглянулся на дверь, будто оттуда кто-то шептал. — Я грешный. Свяжите меня! Я больше не могу тайну держать!
Степан сорвался:
— Сядь, Асылбек. Сядь и руки на стол. Дыши. Никто тебя не бьёт, никто не орёт ни обвиняет. Сядь.
Старик опустился на стул, — из-под него скрипнула доска. Плечи дрожали. Он уткнул взгляд в газету, где среди объявлений «куплю-металлолом» и «приму молоко» лежала его Зульфия — и это простое соседство печатных строчек с мёртвой мордой добило его сильнее любых слов.
За окном ветер полоснул по раме, стекло коротко звякнуло. По улице кто-то прошёл быстрыми шагами. Часы на стене отмерили ещё три долгие секунды. Сазонов провёл ладонью по лицу, оставив на щеке размазанную чернильную полосу — даже не заметил.
— Старик, — Сазонов всё же смог взять себя в руки, — никого мы вязать не будем без толку. Козу — жалко. Но это к делу о людях не пришьёшь. Ты лучше иди.
— Я у поля сидел… — старик глотнул, мотнул головой. — На пне. На луну смотрел. Потом всё как в дыму. Я очнулся — кровь на руке, а Зульфии нет. Я её искал… Я думал — волк. А это я… — Он снова заскулил, тихо.
Степан уже хотел выругается — когда дверь распахнулась так, что ручка ударила в стену и оттуда осыпалась известь. В проёме возник Сенька — лицо чёрное от сажи, белые полосы под глазами, где пот ручьями, футболка прилипла к спине, дыхание хриплое, в руках тряпка какаято. Он почти не стоял — качался, но глаза горели.
— Нашёл! — выкрикнул он на одном выдохе, так что голос сорвался. — Нашёл я убийцу!
Сазонов вскочил, стул перевернулся, грохнул по полу. Степан не пошевелился, только голову повернул — глянул пристально.
— Кто? — спросил он тихо, и от этого «кто» в комнате стало не по себе, какперед моментом истины.
— Не поверите… — Сенька засмеялся, но смех вышел нервный, хриплый. Он шагнул вперёд, поставил фонарь на край стола так, что свет полосой лёг на газету, на козью морду, на дрожащие стариковские руки. — Никогда в жизни не поверите, кто это…
Он замолчал, ловя воздух, и тишина так налегла, что слышно было, как в чайнике у стенки вода тихо «поёт» перед закипанием, как за окном ветер трёт веткой по стеклу, как в углу, в паутине, зашевелился мелкий паук.
— Говори, — сказал Степан.
Сенька сглотнул, провёл пальцами по лицу, оставив на скуле чёрный след.
— Сейчас скажу. Только… — он коротко оглянулся на старика, на свёрток, на Сазонова, снова на Степана. — Вы… держитесь.
Степан кивнул.
— Давай.
************************
— Напарник мой, — выдохнул Сенька, будто у него из груди выдернули крюк. — Петька… Петька-Бугай. Поняли? Не верите, да? А я вам щас всё скажу.
Он заглотнул воздух, перехватил ладонью край стола, чтобы не шатало.
— Я прошлой ночью шёл по следу от того места в лесу… где кости. Думал — хоть что-то найду. Вдоль ручья, через кочки, фонарь — на вытянутой руке. И вижу: сидит пастух наш, Асылбек, на пне, в лес глядит, на луну уставился, рядом… — Сенька сглотнул, мотнул головой в сторону свёртка. — Козья голова. Я как увидел — у меня сердце в пятки. «Дед!» — кричу. А он на меня — глаза пустые. Я от него — в чащу, боюсь, думаю: чёрт с ним, с пастухом, мне Веру надо. Бегу — ветки в лицо, грязь в сапогах чавкает…
Он запнулся, будто нырнул обратно в ту ночь.
— Натыкаюсь. На дерево. Сосна толстенная, и к ней… — голос дрогнул, но он заставил себя говорить ровно: — Верка. Привязана. Вся в крови. Голая… — он замолчал на миг, сдерживая лишнее, — живая, понимаете? Живая! Смотрит на меня и шепчет — «Сенька». Я её ножом своим от верёвок — раз, два… Руки дрожат, но порезал. Плачет она, у неё губы в кровь, руки онемели. Я куртку снял, закутал… На себе её до ФАПа дотащил. Марина, жена егеря, сейчас возле неё. Идите — сами всё спросите. И про того скажу. Я знаю, кто это. Петька.
— Пошли, — сказал Степан, уже поднимаясь.
— Пошли, — отрывисто кивнул Сазонов, схватил с вешалки куртку.
********************
ФАП пах йодом, влажной марлей и печным теплом. В коридоре — два стула, на одном — тазик, на другом — свёрнутые простыни. В процедурной тускло — лампа под абажуром, тень на потолке. На кушетке, укрытая потёртым одеялом, лежала Вера. Цвет лица — пепельный, губы потрескались, волосы сбились в ком у виска. Марина, крупная, в тёмном платке, сидела рядом, меняла холодный компресс, шептала что-то тихое, как детскую песню без слов.
Вера повернула голову, увидела Степана — взгляд уцепился.
— Это он, — сказала слабым голосм.
— Тихо, — Степан сел у изголовья, голос сделал мягким. — Мы рядом. Дыши ровно. Можешь говорить — скажи коротко. Кто?
Вера закрыла глаза — собрала силу — и открыла.
— Два дня… держал в лесу, — сказала она, слова шли сквозь хрип. — Не сразу поняла думала это Сенька, он на глаза то поначалу не показывался. Пахнет гарью… как в котельной. Делал надрезы… мелкие, по коже, — она сжалась от воспоминания, — вытягивал из меня…скальпелем и пинцетом и так оставлял — «мышцы». Он из меня мясную гирлянду делал, и наслаждался болью, муравьи и мухи живьем меня жрали...
Марина положила ладонь ей на плечо.
— Не надо больше, — тихо.
— Лицо видела? — Степан не давил, но спрашивал.
— Нет, — Вера мотнула головой. — Шрам у него на руке правой круглый как полумесяц, на голове чулок, был…
— Петька, — хрипло сказал Сенька. — У него шрам от парового клапана. Позапрошлой зимой обожгло.
— Где его дом? — коротко спросил Степан.
— В конце улицы, за пилорамой, — ответил Сазонов. — Будка почти.
— Сидите с Верой, — сказал Степан Марине. — Никого не пускать. Сазонов — со мной.
Марина кивнула. Вера еле заметно сжала пальцы Степана.
— Возвращайтесь, — сказала она.
— Вернёмся, — ответил он.
********************
Дом Петьки стоял на краю — щитовая будка, пристроенная к сараю. Окно закрыто изнутри картоном, дверь на щеколде. Во дворе — куча шлака, железный короб, рядом — обрубки досок. Степан коснулся щеколды — не заперто. Дверь скрипнула и отворилась.
Внутри было чисто и бедно. Железная кровать с серым одеялом, стул, на столе — банка с солью, аккуратная пирамидка из спичечных коробков, кружка, эмалированная миска. На гвозде — куртка, внизу — сапоги, выдраенные щёткой. На стене — газетный лист с таблицей мер и весов. На полке — два тетрадных листа, сложенных пополам.
— Читай, — сказал Сазонов.
Степан взял верхний лист. Почерк крупный, кривоватый, выведено с нажимом, чернила местами расплылись.
«Кому откроют. Меня зовут Пётр, Петька, все так звали. Ухожу я. На тайгу ухожу. С людьми мне нельзя.
В первый раз я попробовал весной, два года назад. Грибник лежал, замёрз. Деньги кончились, дров мало, работать задолбало, скотины у меня нет и не будет. Я тогда отрезал чуть-чуть, из ноги, кто увидит? Дома сварил. Вкус был… лучше свиньи. Чище. Потом стало интересно, как на вкус живые люди. Сначала думал — больше не буду. А потом понял: это лучше всего.
С рыбой и зверем не так. У человека вкуснее. И я не первый, и не последний.
Я делал всё тихо. В лесу. Под медведя пробовал косить. Но как то не вышло.
Сейчас пойду в глубь тайги. Там жить можно. Я найду себе место. Не ищите, бесполезно, я лес знаю.
Людей я есть не отказываюсь. Случайные путники всё равно ходят. Говорят, туристы теперь ходить начнут. Ну и пускай. Про меня ещё услышите. П.»
Степан перевернул лист — сзади чисто. Взял второй — короткая приписка:
«Веру я взял за то, что умная и красивая. Женщины вкусней, мясо нежное не воняет. Но не убил. Не успел. Сенька явился. Ухожу. Прощайте».
— Твою… — Сазонов выдохнул, сжал кулак.
Степан положил лист обратно, провёл взглядом по комнате. В углу — мешок, пустой. Под кроватью — ящик: верёвки, аккуратно смотанные; две фанерные «лапы» с набитыми «когтями» из жести; рукавица с вшитым в ладонь железным крюком; обломок ножовочного полотна, свернутый в тряпку. В комодике — мыло, хлорная известь в пакетике, старые тряпки.
— Ушёл утром, — сказал Степан.
— Милицию? — у Сазонова голос был сиплый.
— Да, — кивнул Степан. — Теперь определено да.
НАЧАЛО ТУТ <<<< ЖМИ СЮДА
СЛУШАТЬ МОИ ИСТОРИИ НА РУТУБ <<< ЖМИ СЮДА
НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОДПИСАТЬСЯ!
ПОДДЕРЖИТЕ МЕНЯ, 100р. ДЛЯ ОДНОГО ЭТО НЕ ДЕНЬГИ, А ДЛЯ АВТОРА ЭТО ЗНАЧИМО. <<< ЖМИ СЮ