Рубиновый венец 141 Начало
— Фокины помогли тебе почувствовать в себе дворянскую кровь? — переспросил Алексей Дарью.
— Да, — кивнула она. — Сначала я боялась, думала — не справлюсь. Но они всё сделали, чтобы я смогла подняться. Учителя, уроки… Французский, танцы, книги. Я снова училась писать и говорить, как будто начинала всё с начала.
Алексей смотрел на неё, не веря своим глазам. Перед ним сидела та же Даша — его Даша, с которой он венчался. Но вместе с тем в ней было что-то новое: осанка, взгляд, даже улыбка.
— Я тебя не узнаю, — сказал он тихо. — Ты та же, и ты совсем другая. Как будто расправила крылья.
Она засмеялась, но в смехе её еще была грусть:
— Я старалась. Хотела быть достойной тебя.
Алексей покачал головой:
— Даша, не говори так. Для меня ты всегда была самой достойной. И ничьи уроки, никакие танцы не могли бы сделать тебя ближе. Но… — он задержал взгляд на её лице, — я горжусь тобой.
Дарья подняла глаза и встретила его взгляд. Она хотела что-то сказать, но слова застряли. Вместо этого только сжала его руку сильнее.
— Ты даже не представляешь, сколько раз я думал о тебе, — продолжал он. — Лежал ночью и видел, как ты там, одна. Я боялся, что тебе холодно, что тебя обижают, что ты плачешь…
— Было и такое, — призналась она. — Но потом всё изменилось. Тамара Павловна… она меня спасла. Если бы не она, я не знаю, что бы со мной было.
— Я должен поблагодарить её, — сказал Алексей решительно. — Она стала для меня родней только потому, что приняла тебя.
Дарья замолчала, потом тихо добавила:
— А я всё время боялась, что вы не вернётесь. Что забудете.
Алексей резко повернулся к ней, глаза его блеснули:
— Даша! Как ты могла подумать? Забуду тебя? Я жил только тем, что однажды приеду и увижу тебя. Ты и Павел — всё, что у меня есть.
Она вздохнула глубоко и впервые за вечер позволила себе расслабиться. Всё, что мучило её долгие месяцы, сейчас отступало.
— Я верила, — сказала она. — Но иногда сердце не выдерживало.
— Теперь всё позади, — твёрдо произнёс он. — Я рядом. И больше никому не дам тебя обидеть.
Дарья молчала. Она слушала его голос, знакомый и дорогой, и казалось, что вокруг стало светлее. И, может быть, именно в этот миг она впервые по-настоящему поверила: всё у них получится.
— Давай договоримся, — сказала она тихо. — Что теперь мы всегда будем говорить друг другу правду. Всю, без страха.
— Даю слово, — ответил Алексей и наклонился ближе. — Только одно прошу: верь мне всегда.
— Верю, — сказала она. — И буду верить.
Они снова замолчали. Руки их были крепко сжаты, и в этом молчании слышалось больше, чем в самых длинных речах.
Павел зашевелился, и тихое посапывание сменилось плачем. Алексей, всматриваясь в личико ребёнка, ощутил, как сердце переполняет нежность. Казалось, всё его будущее сейчас сосредоточено в этом маленьком существе. Он думал о том, что обязан будет отдать все силы, лишь бы сын рос счастливым.
Да, впереди ещё учёба, служба, испытания. Без поддержки семьи будет тяжело, но Алексей был готов ко всему. В нём крепла решимость: он справится, чего бы это ни стоило.
Дарья качала Павлушу на руках, шептала ему что-то ласковое, но малыш всё равно плакал. В конце аллеи показалась няня — нерешительно остановилась, не зная, можно ли подойти. Дарья заметила её и мягко кивнула. Та подошла, осторожно взяла ребёнка и понесла в дом.
— Пойдём и мы, — сказала Дарья, устало, но с улыбкой.
Алексей поднялся вместе с ней и крепко сжал её руку:
— Пойдём. Я должен познакомиться с теми, кому обязан всем: женой и сыном.
В гостиной уже всё было готово: на столе горели свечи, серебро и хрусталь сверкали в мягком свете. Михаил Константинович и Тамара Павловна ждали молодых, и когда Алексей с Дарьей вошли, оба хозяина поднялись им навстречу. Приветствие получилось тёплым, даже торжественным, словно речь шла не о гостях, а о родных людях.
Ужин прошёл в спокойной и приятной атмосфере. Михаил Константинович поддерживал лёгкую беседу, рассказывал несколько забавных историй из службы, Тамара Павловна вставляла свои замечания. Алексей держался с достоинством, но без лишней натянутости, и это сразу расположило к нему хозяев. Он явно им понравился.
Тамара Павловна, хотя и хотела задать много вопросов, пока сдерживалась. Она только наблюдала за молодыми и отмечала про себя, как светятся их лица, как они смотрят друг на друга. Алексею же не было дела ни до кого — его взгляд то и дело возвращался к Дарье.
Он поражался. Перед ним сидела не та испуганная девочка, которую он помнил в первые годы их знакомства. Дарья легко пользовалась приборами, без труда поддерживала разговор, но при этом её простота и искренность никуда не исчезли. Она то улыбалась, то смущалась, и именно эта смесь — дворянского этикета и живого сердца — делала её особенно очаровательной. Алексей невольно вспомнил их первый обед после венчания, где она терялась и пугалась. Сейчас это было совсем другое: будто Дарья всегда жила в дворянской семье.
После ужина Алексей попросил показать ему сына. Няня принесла Павлушу. Алексей осторожно взял мальчика на руки, смотрел, прижимал к себе и не мог налюбоваться.
— Это просто душка, — с улыбкой сказал он, и глаза его блеснули от радости.
Дарья, глядя на эту картину, тихо обратилась к Тамаре Павловне:
— Мы с Алексеем хотим пройтись, погулять. Вернёмся поздно.
— У тебя теперь муж, и он за тебя в ответе, — ответила барыня. — Поэтому я спокойна.
Вечерний Петербург встретил их прохладой и светом фонарей. Дарья и Алексей шли по аллее Александровского сада, туда, где когда-то встречались. Всё было так же — запах лип, тихий шелест под ногами. Но они сами изменились: стали взрослее, пережили разлуку.
Алексей смотрел на Дарью, не сводя глаз. Она говорила, а он ловил каждое её слово. Дарья рассказывала, что узнала от Тамары Павловны и Михаила Константиновича: о матери, о старинном дворянском роде, к которому она принадлежала.
И, наконец, призналась:
— По-видимому, Фёдор Ильич не был моим родным отцом. Но он любил меня больше жизни, баловал, и для меня он всегда будет батюшкой. Его я никогда не забуду.
Слова её звучали спокойно, но в них чувствовалась глубокая благодарность и боль утраты.
Алексей слушал и удивлялся. История Дарьи открывалась перед ним новыми гранями. Значит, она вовсе не безродная, как думали вначале, а напротив — происходит из древнего рода. Для общества это имело большое значение. Но для него, Алексея, всё это было второстепенно. Он знал одно: перед ним стояла та самая девушка, без которой он не мыслил своей жизни.
Он сжал её руку и сказал:
— Для меня это ничего не меняет. Ты моя, единственная и любимая. Всё остальное — лишь тень.
Дарья подняла глаза, и он прочёл в них то же чувство, что жгло его сердце. Они шли дальше, молчали, наслаждаясь редкими минутами уединения. Алексей мечтал только об одном — чтобы разлука больше никогда не повторилась, чтобы они были вместе всегда.
***
Наталья Петровна сидела в кресле. Глаза её были красными, на столике лежал скомканный платок.
— Что случилось? — спросил Александр Львович.
— Наш сын, — сказала она, сжав руки. — Он возвратился. Но он ушел к ней. Теперь я знаю: уйдёт от нас.
— Уйдёт? Куда? — он резко остановился.
— К ней, — почти крикнула Наталья Петровна. — К этой девице. Он говорил открыто: она его жена, жить должна в столице, рядом с ним. Если мы её не примем — он уйдёт.
Александр Львович прошёл по комнате, встал у камина, помолчал.
— Значит, не шутил, — сказал, наконец. — Дело серьёзное.
— Ты слышишь меня? — повысила голос Наталья Петровна. — Он готов порвать с нами! С нами, его родителями!
— Я слышу, — ответил Александр Львович. — Но кричать не нужно.
— А что же делать? — почти с отчаянием спросила она. — Сидеть сложа руки и смотреть, как он губит себя?
— Нет, — сказал муж спокойно. — Мы будем думать.
Александр Львович стоял у камина, задумчиво вертел в руках часы на цепочке.
— Ситуация трудная, — сказал он негромко. — Но не безвыходная.
— Трудная? — Наталья Петровна поднялась из кресла. — Да он же прямо сказал: если мы не примем её, он уйдёт! Что может быть труднее?
— Тем более кричать не стоит, — спокойно возразил муж. — Алексей взрослый человек. Если мы начнём давить, он и вправду уйдёт. Но если оставить всё, как есть… возможно, сам одумается.
— Ты веришь в это? — горько усмехнулась она.
— Верю в рассудок, — коротко ответил он. — Увлёкся девицей — бывает. Но жить рядом с ней? Думаешь, долго выдержит?
— А если выдержит? — возразила Наталья Петровна. — Если и вправду упрётся?
Александр Львович задумался.
— Тогда нам придётся сделать вид, что мы приняли её, — сказал он наконец. — И ждать. Либо он ошибётся, и тогда сам придёт к нам, либо… — он помолчал, — либо придётся смириться.
— Смириться? — она ахнула. — Ты предлагаешь пустить в дом эту… эту…
— Я предлагаю сохранить сына, — резко перебил он. — Ты хочешь потерять Алексея навсегда?
Наталья Петровна опустила глаза. Слёзы снова навернулись.
— Нет, — прошептала она. — Я не хочу терять его.
— Тогда успокойся, — сказал он твёрдо. — Мы должны быть осторожны. Не давить. Держать дверь приоткрытой.
Он снова посмотрел на жену:
— И запомни: ни слова больше об этой девице, о деньгах или угрозах. Это только ожесточает его против нас.
Наталья Петровна кивнула, душа сжалась. Ей казалось, что сын ускользает, и удержать его невозможно.
Алексей вернулся домой поздно. В гостиной было темно, только в углу мерцала лампа, и в её свете сидела Наталья Петровна. Платок сполз с её плеч, руки безвольно лежали на коленях. Увидав сына, она хотела встать, но ноги держали плохо и она вновь опустилась в кресло.
Из кабинета вышел Александр Львович. Он быстро шагнул к сыну, крепко пожал ему руку, и в глазах мелькнула радость, но тут же потухла, уступив место тревоге.
— С возвращением. Ужин ждёт, — произнёс он.
— Благодарю, батюшка, но я сыт, — ответил Алексей.
Отец не стал настаивать. Он сделал приглашающий жест и повёл его в кабинет.