— Ты посмотри, ей же сорок, а в джинсах ходит. Какой ужас… Хорошо, что ты у меня не такая! — бубнила про себя Агата Христофоровна. — Нинель, ты меня вообще слушаешь?
— Конечно, мама, — привычно кивнула дочь, пропуская материнские слова мимо ушей. — Очень внимательно слушаю.
— Представляешь, соседская Катерина что-то чудит. А ты-то — директор музея, ты никогда не опустишься до такого моветона.
В детстве Нина часто слышала от матери, что ей непременно нужно гордиться предками. Она с интересом разглядывала старые портреты в местной картинной галерее, а рядом ворковала Агата Христофоровна:
— Вот наша прабабушка, фрейлина императрицы, а это прадед, помещик — все Дубовицкие были очень известными людьми. Гордись, кем ты являешься, Нинель!
— Я Нина, — отвечала дочь. — Это имя мне больше нравится. А эти люди жили так давно, откуда известно, что мы с ними родня?
— Есть архивы, — наставительно говорила мама. — Там все хранится.
Нина верила и представляла себе эти архивы как гигантский свиток с записями за много веков, пахнущий старой бумагой и временем.
После школы она окончила историко‑архивный институт, затем получила степень искусствоведа и устроилась в музей, который по инициативе местного мецената открылся в городе. Он оценил её знания и искреннюю страсть к искусству. Вскоре Нина стала заведующей отделом, а затем и директором музея.
Коллекция росла и пополнялась интересными экспонатами, коллектив, собранный Ниной лично, оказался дружным и преданным делу, а финансирование было достаточным. Музей быстро стал популярным у блогеров — в город сначала тонким ручейком, а потом полноводной рекой потянулись туристы.
Нина проработала в музее больше пятнадцати лет; на личную жизнь времени почти не оставалось — музей стал её детищем. Она жила с мамой, хотя у неё была собственная квартира, оставленная бабушкой по завещанию, и ежедневно выслушивала нотации — словно должна была быть образцовой дочерью.
— Нинель, по утрам ты выглядишь как доярка! — вопила мама. — Разве так трудно выйти к завтраку прилично?
— Как это, мама? — отмахивалась Нина. — В жемчугах и в меховом палантине?
— Хоть в блузке и юбке, а не в этой вульгарной пижаме. Что ты надела? Какое‑то дешевое кружево по цветам — где нормальное шелковое бельё?! — возмущалась Агата Христофоровна.
— Мама, хватит, — умоляла Нина. — Мне в твоём шёлке холодно, не май на дворе. Да и это хлопок — уютно, удобно.
— Колхозно, ужасно, — фыркнула мать. — Немедленно сними эту «половую тряпку», я её выкину.
— Ты предлагаешь мне завтракать вообще без ничего? — пошутила Нина. — Серьёзно, вне дома я соблюдаю твой дресс‑код, предков не позорю. Разве этого мало?
— Может, плебеям этого достаточно, — презрительно произнесла Агата Христофоровна, — но не мне. Завтра в моём доме этой пижамы не будет!
И под такой критикой оказывался почти любой наряд — джинсы или майка, худи или косуха — ничто не могло пройти мимо маминой придирчивой оценки.
Любая из таких вещей, по мнению Агаты Христофоровны, тотчас же делала человека плебеем; значит, ей не место ни в их доме, ни в гардеробе дочери. В шестнадцать это еще как-то можно было оправдать, но в сорок Нина уже устала жить как шпион.
— Когда ты собираешься ей сказать? — посмеивалась её заместитель и лучшая подруга Наталья, наблюдая, как Нина в кабинете переодевается: с жуткого твидового костюма на лёгкий удлинённый льняной пиджак, футболку и джинсы. — Это же смешно, Нин.
— Поживи с моей маменькой — ещё не в такие игры научишься, — сердито отвечала Нина. — Господи, откуда у меня в штанах орехи?
— Мы белок в пятницу кормили после фуршета, — расхохоталась Наталья. — Видимо, из кулёчка вывалились.
Нина пригладила футболку и улыбнулась своему отражению.
— Наташка, понимаешь, она от этой аристократичности совсем с ума сошла. «Предки — дворяне», «спина должна быть прямая», «настоящие женщины не носят подделок» — только натуральные камни и жемчуг.
— Да уж, — кивнула Наталья. — С мамой тебе нелегко. Переехала бы — жила отдельно. Зачем тянуть эту лямку до старости?
— Может, ей это и развлеченье, — смягчилась Нина. — И к тому же вспомни: когда я в Японию ездила, она весь дом достала — подняла всех на уши. Считай, я тогда людей спасала от маминого разрушительного влияния.
— Ну давай, мать Тереза, — вздохнула Наталья. — Раскроет Агата Христофоровна всю твою конспирацию — тут и повеселимся.
Нина отмахнулась; для них с Натальей эта вечная пикировка была делом привычным. Женщины учились на одном курсе и дружили уже около двадцати лет.
А вечером дома Нина заметила: не досчиталась новой пижамы. Агата Христофоровна хладнокровно отправила неугодную вещь в мусорное ведро, предварительно изрезав её ножницами.
Всплыло в памяти единственное её открытое восстание против материнского деспотизма. В двадцать лет, с первой зарплаты, Нина купила кожаную куртку‑косуху; мать без слов сорвала её с плеч дочери и разодрала на лоскуты. С тех пор обновки в дом она больше не приносила — запрещённую одежду прятала у подруг, затем хранила на работе.
Увлечённость матери собственными корнями тоже была серьёзной проблемой. На приближающийся юбилей Агата Христофоровна потребовала у дочери парадный портрет. Нина, представив, как он будет смотреться в тесной гостиной хрущёвки, пообещала подумать, а сама тайно заказала генеалогическое исследование — чтобы потом по результатам составить книгу и, возможно, угодить вечно недовольной матери. Но всё пошло не так.
— По телефону, немного смутившись, сообщил ей студент‑исследователь: — Понимаете, дело в том, что вы вовсе не дворянка. Ваша мама родилась в деревне — в зажиточной, но с генеалогической точки зрения ничем не примечательной семье. Кстати, при рождении её записали как Агафья; похоже, позднее она сменила имя.
— Как интересно, — ответила ошеломлённая Нина. С детства её преследовала необходимость следовать множеству правил, и в этот момент в её голосе слышалась усталость и удивление одновременно. — Спасибо большое.
— Мне продолжать исследование? — спросил он расстроенно, ощущая, что теряет заказчицу.
— Нет. Пришлите всё, что нашли, я оплачу вашу работу, — кратко ответила Нина.
О результатах этого, мягко говоря, неудачного расследования она поведала лишь подруге Наталье. А затем, словно по счастливой случайности, к ней неожиданно обратились сотрудники одного глянцевого журнала. Они готовили большой материал о женщинах в искусстве и хотели посвятить разворот именно Нине. Еще вчера она бы не решилась на такую авантюру, но узнав, сколько лет провела в послушании чужим, по её мнению, глупым правилам, неожиданно согласилась.
Журналисты приехали; в музее прошли долгие съёмки. На фотографиях Нина стояла в своём удобном, привычно‑расслабленном образе — никакого твида и жемчуга. Фотограф искренне восхищался, говорил о редком цветотипе и умении сочетать вещи; Нина почти не слушала, но всё происходящее ей безумно нравилось.
Когда журналисты уехали, Наталья вошла в кабинет подруги с термосом кофе и спросила:
— Ну и что это было сейчас? Какой‑то отрыв и бенефис одного актёра. Нет, конечно, мы благодаря тебе и твоим креативным проектам стали известны. Но раньше ты давала интервью только местным новостям. И то — в твиде. А тут был какой‑то праздник.
— Всё, Наташка, — Нина улыбнулась, но улыбка была уставшей, — надоело. Хватит с меня маминого деспотизма. Пусть обижается, пусть орёт. Больше я ей не позволю издеваться надо мной. Сама пусть хоть до маразма играет в обнищавшую аристократку. Меня вполне устраивает мой рабоче‑крестьянский статус — без необходимости тщательного подбора бус под платье.
— Правильно, ты молодец, Нина, — рассмеялась Наталья. — Знаешь, я думала, тебя эта история меньше задела.
— Ага, — фыркнула Нина, — да я в ярости! Ты представляешь, она сочинила нам этих родственников‑дворян?! Зачем — одному ей, видимо, известно. Просто по созвучию фамилий, и потом всю жизнь этим пользовалась. Я в юности замуж не вышла, потому что парень был «из пролетариев», по выражению мамочки. Понимаешь, она вокруг этой лжи такую систему накрутила — и все поверили, никто не усомнился. Получила бы свой парадный портрет и водила соседок смотреть на него, как в картинную галерею.
— Да успокойся ты. Стоит ли это таких нервов? — попыталась образумить подругу Наталья. — Подумаешь — твоя маман соврала. Впервые что ли?
— Нет, Наташа. Это моё интервью, и пусть это будет ей уроком. Пусть увидит; я уж постараюсь, чтобы журнал не прошёл мимо. А там посмотрим, как пойдёт.
Нина дождалась выхода номера — ей прислали экземпляр. Небрежно сунув его в рабочий портфель, она отправилась домой, не изменив привычной униформы — блузки, жемчуга и приличного твидового костюма. Дома сослалась на головную боль и ушла спать пораньше: была уверена, что мать заметит журнал в портфеле и непременно возьмётся читать. Так и вышло.
Пробуждение было тяжёлым: Нина с трудом разлепила веки, пытаясь сосредоточиться на источнике шума. Он оказался прямо у изголовья — мать стояла ошеломлённая, держа в руках глянцевый журнал, на развороте которого её дочь была запечатлена в джинсах и футболке. Она встряхивала издание перед носом Нины и кричала:
— Как ты посмела?! Чему я тебя всю жизнь учила? Что это за подростковый вид? Нинель, ты — доктор наук, а не девица из подворотни! Какое безобразие — надевать штаны рудокопов и золотодобытчиков! И что это за вульгарная алая помада? Где твой безупречный костюм, где нитка жемчуга, откуда вообще этот наряд?! И что ты там несёшь в интервью про крестьянское происхождение? К твоему сведению, мы — потомственные дворяне, прабабушка была…
— Мама, да хватит уже, — устало сказала Нина. — Перестань притворяться аристократкой. И вообще, может, стоит отказаться от всего этого показного? В свидетельстве о рождении тебя зовут не Агата, а Агафья Христофоровна. Разительный контраст, не правда ли? И мы вовсе не родственники дворянам — самые обычные крестьяне. Я заказывала генеалогию, хотела тебя порадовать. Узнала много нового.
— Как ты смеешь! — задыхалась от гнева Агата Христофоровна. — Меня обвинять во лжи! Бесстыжая! И твои исследователи все врут. Понятно, в кого это — в отца! Тот всю жизнь был плебеем, не различал оперу и балет. Портреты наших предков висят в музее.
— Мама, ну хватит, — ещё раз сказала Нина. — Там совершенно чужие люди, однофамильцы; у них наверняка есть свои родственники. Кстати, я давно уже не Нинель по паспорту — это имя меня просто бесило.
— А кто же ты теперь? — слабым голосом спросила Агата Христофоровна. — Маша, что ли?
— Нет, просто Нина, — ответила она. — И джинсы ношу постоянно. Из дома выхожу в твиде только ради тебя. В музее у нас полная демократия, а джинсы к пиджаку смотрятся отлично.
– Ты меня опозорила! – мать вновь бросилась в словесную атаку, но Нина давно выработала броню против материнских штормов.
– Знаешь, мам, а может, просто пришло время мне вырасти из твоей тени? Я перееду в бабушкину квартиру, она ближе к музею, да и жильцы как раз съехали. А ты… ты можешь и дальше питаться мыслью, что дочь запятнала честь рода, семьи, фамилии… Продолжай в том же духе.
– Неблагодарная змея! – Агата Христофоровна взвыла, словно раненый зверь, – чтоб ты провалилась!
– Давай, мама, закати истерику на весь подъезд, как ты умеешь. А я пока соберу вещи, – равнодушно отрезала Нина. – Хватит этого фарса.
Она и правда собрала вещи и ушла. Агата Христофоровна ловко разыграла роль дальновидной матери, настоявшей на самостоятельности дочери, а журналом с Нининым портретом и интервью трясла перед каждым встречным, словно победным знаменем. Пришлось даже купить второй экземпляр – первый поистрепался от бесконечных демонстраций и потерял лоск.
Признать ошибку? Никогда! Для Агаты Христофоровны это было равносильно капитуляции. Поэтому она, словно алхимик, превратила подкинутый жизнью кислый лимон в сладчайший лимонад и продолжила играть роль аристократки, не признающей поражений. Только теперь в ее театре одного актера дочь играла роль вольного стрелка, выбывшего из труппы.
Нина, сменив привычную клетку на бабушкину квартиру, почувствовала глоток свежего воздуха. Квартира, пропитанная ароматом старых книг и пыли, дышала историей, в отличие от стерильного гнездышка Агаты Христофоровны, где каждый предмет стоял на своем месте, словно солдат на параде. Здесь же царил творческий беспорядок, располагающий к размышлениям и новым проектам. Нина с головой окунулась в работу в музее, где каждый экспонат рассказывал свою историю. Она чувствовала, как крепнет ее связь с прошлым, как ее наполняет энергия предков.
Агата Христофоровна, оставшись одна в своей идеальной квартире, все чаще ловила себя на мысли, что в доме стало слишком тихо. Отсутствие вечных споров и колкостей оставило зияющую пустоту. Она машинально переставляла вещи, перечитывала любимые книги, но ничто не приносило былой радости. Образ дочери, гордо смотрящей с обложки журнала, то и дело вставал перед глазами, напоминая о разрыве.
Однажды Агата Христофоровна решилась навестить Нину. Она долго стояла перед дверью бабушкиной квартиры, собираясь с духом. Наконец, постучала. Нина открыла дверь, удивленно вскинув брови. В полумраке коридора Агата Христофовна казалась маленькой и растерянной.
– Я… я принесла тебе твой любимый пирог с яблоками, – пробормотала она, протягивая Нине корзинку.
Нина молча взяла пирог. В этот момент слова были лишними. В глубине глаз Агаты Христофоровны Нина увидела нечто, чего не видела раньше – мольбу о прощении. И в этот момент все обиды, все колкости и претензии показались такими мелкими и незначительными.