В былые времена, когда великий комбинатор Остап Бендер, потрясая воображаемой вексельной книжкой, требовал четыреста рублей за себя и столько же за Кису, он апеллировал к понятию, которое, как ему казалось, было понятно всем, включая подпольного миллионера Корейко. Он требовал справедливости. Справедливости простой, как стул работы мастера Гамбса, и ясной, как план прорыва в Южную Америку через румынскую границу. Однако, как выяснилось бы, начни Остап Ибрагимович углубляться в вопрос, справедливость – товар куда более расплывчатый, чем ключ от квартиры, где деньги лежат.
Слово это, если копнуть его исторический корень, восходит к древнему «правьда» или «правьда», что означало нечто правильное, истинное. Ученые мужи, покопавшись в этимологических дебрях, выводят его к сочетанию приставки «с-», корня «-прав-» (от «правый», «правильный») и суффикса «-ед-», родственного словам вроде «ведать». Получается нечто вроде «с-пра-вед» – то есть «сведение к правилу», «со-измерение с правдой». А вот здесь и начинается самое интересное. Откуда берется эта самая «правда», с которой следует со-измерять поступки? Ответ, как выяснилось, лежит не в конституциях и не в уголовных кодексах, а в глубоких, как подвалы «Геркулеса», пластах коллективной памяти. Справедливость – это со-измерение поступка с наследием знаний предков. И поскольку предки у разных обществ были разные, то и эталоны для сверки оказались катастрофически несхожими.
Возьмем, для примера, историю с тем же Александром Ивановичем Корейко. Для общества, построенного на идее общинного равенства, справедливость заключалась в том, чтобы изъять у подпольного миллионера его нечестно нажитые капиталы и вернуть их народу. Для самого же Корейко, человека западного склада ума, справедливостью было бы признание его права на эти деньги, заработанные пусть и в тени, но титаническим трудом и личной инициативой. Здесь столкнулись не просто два мнения, а два цивилизационных кода, два разных «наследия предков». И этот код, не просто метафора. Он живет в генах поколений живых людей.
Западное христианство, прошедшее горнило схоластики и Реформации, выработало свою концепцию справедливости, глубоко укорененную в римском праве. Справедливость здесь – это прежде всего справедливость договора, закона, индивидуальной заслуги и воздаяния. Она рациональна и поддается калькуляции. А законы, как известно, не пишет слабый. То есть римское право здесь - закон сильного. Вспомним притчу о работниках в винограднике (Евангелие от Матфея, 20:1-16). Хозяин нанимал работников в разное время дня, но заплатил всем одинаково – по динарию. Те, кто трудился с утра, возмутились: несправедливо! Но хозяин ответил: «Разве я не властен в своем делать, что хочу? Или глаз твой завистлив от того, что я добр?». Эта притча всегда вызывала недоумение на русской почве. Для западного мышления здесь акцент на договоре: хозяин исполнил обещание, данное каждому лично. Для мышления общинного, соборного, такая «добрая воля» хозяина выглядит произволом, нарушающим справедливость как уравнительное вознаграждение по труду.
И да, об богоизбранности здесь.
В России же, выросшей из крестьянской общины – «мира», – справедливость всегда носила характер соборный и моральный. Это была не столько справедливость закона, сколько справедливость правды, причем правды не юридической, а нравственной. Излюбленным героем русского фольклора был не удачливый купец, а бедняк, которому в итоге воздавалось по заслугам, или же царь, переодетый в платье простолюдина, чтобы вершить суд по совести, а не по писанным уложениям. Ярчайший исторический пример – раскол Русской церкви в XVII веке. Для царя Алексея Михайловича и патриарха Никона справедливость заключалась в унификации обрядов с греческими оригиналами ради укрепления мирового положения православия. Для простых людей, для их «предков», справедливость была в сохранении веры отцов и дедов в неизменном виде. Протопоп Аввакум шел на костер не против догмата, а за справедливость, как он ее понимал.
Научный взгляд на проблему лишь подтверждает этот раскол. Социология и психология давно установили, что представления о справедливости формируются культурной средой. Знаменитый эксперимент «Ультиматум», где один участник предлагает, как разделить сумму денег, а второй может принять предложение или отвергнуть его (и тогда оба не получат ничего), показал: люди готовы отказаться от денег, лишь бы наказать того, кто, по их мнению, поступил «несправедливо». Но что считать несправедливым? В западных обществах часто отвергаются предложения ниже 30%, так как это нарушает «справедливую» долю. В традиционных общинных обществах Азии или Амазонии порог отвергания может быть иным, потому что иное понятие о честном распределении.
Таким образом, мы имеем две весовые категории справедливости. Справедливость личная (или юридическая) – это тонкий, выверенный инструмент для взвешивания прав и обязанностей индивида. Она требует свода законов, судов присяжных и адвокатов в золотых очках. Ее девиз: «Каждому – свое». Справедливость общественная (или моральная) – это мощный, не всегда откалиброванный пресс, который стремится уравнять, выровнять, привести к общему знаменателю, исходя из коллективного чувства правды. Ее девиз: «Чтобы не было обидно».
Вся история человечества, если приглядеться, есть история колебания маятника между этими двумя полюсами. Французская революция с ее лозунгом «Свобода, равенство, братство» попыталась заменить сословную несправедливость справедливостью юридической. Но очень скоро гильотина заработала в интересах «общественной справедливости», карая уже не за преступления, а за «неправильное» происхождение или образ мыслей.
Что же остается обывателю, вроде гражданина Полесова или инженера Щукина, оказавшемуся между молотом личных амбиций и наковальней общественных ожиданий? Он, как и всегда, ищет компромисс. Мечтает о личном успехе, но оправдывает его в глазах соседей и собственной совести неким высшим соображением. В глубине души каждый хочет быть Корейко, тайно копящим капитал, но при этом жаждет одобрения от Васисуалия Лоханкина, живущего в коммуналке и верящего в светлое будущее для всех.
И когда в следующий раз вы услышите горячий спор о том, что «справедливо», а что – нет, не спешите принимать одну из сторон. Прислушайтесь. И вы услышите в этом споре отголоски вековых дискуссий – не между людьми, а между целыми цивилизациями, между наследием их предков. Один спорят, сверяясь с римским правом, другие – с общинным укладом. И великий комбинатор, требующий свою долю, в этот момент оказывается не проходимцем, а трагикомическим философом, задающим извечный вопрос: чьих же вы будете предков, граждане?