Рубиновый венец 139 Начало
Алексей был рад оказаться дома. Он поцеловал руку матушке, позволил обнять себя, но в его жестах не было прежней теплоты. Он улыбался, но улыбка не касалась глаз.
— Здравствуйте, матушка, — сказал он тихо, словно стараясь скрыть волнение. — Рад вас видеть.
— Ах, какое счастье, что ты приехал раньше! Я и подумать не могла. А твой отец всё ещё на службе. Ну да ничего, вечером будет дома, какая будет радость! — суетилась Наталья Петровна, указывая сыну на кресло и приказывая слугам накрывать на стол, спрашивала о дороге, о здоровье.
Алексей отвечал коротко, всё больше общими словами. Он действительно был рад вернуться, но в его голосе слышалась холодная нотка, которую мать уловила сразу. Она давно знала сына и заметила перемену. Но приписала её усталости после долгой дороги.
— Матушка, — сказал он наконец, когда слуга поставил поднос и вышел, — нам нужно поговорить.
— Конечно, мой дорогой. Я сама хотела узнать, как ты там жил всё это время, как учёба, как товарищи. Ведь так давно не видела тебя. Расскажи всё подробно, я слушаю.
Он посмотрел на неё внимательно и чуть нахмурился.
— Учёба идёт своим чередом. Я вам писал, ничего нового нет. Меня очень беспокоит другой вопрос.
- Какой же? Ты не должен ни о чем беспокоиться.
Алексей молчал, словно собираясь с мыслями. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах светилось напряжение.
— Есть вещи, матушка, о которых я не могу больше молчать. И, боюсь, этот разговор будет для нас с вами непростым.
Наталья Петровна насторожилась. Её сердце кольнуло: что же такое он собирается сказать? Но, как всякая мать, она попыталась улыбкой разрядить обстановку.
— Ну что ты, сын мой. Всё, что у тебя на душе, скажи мне смело. Разве может быть что-то, что я не пойму или не прощу?
Но Алексей сидел прямо, руки его были скрещены, и в его позе чувствовалась какая-то внутренняя решимость. Слуги в это время тихо убирали со стола, но Наталья Петровна, заметив это, махнула рукой:
— Ступайте. Я позову, если что-то потребуется. И закройте дверь.
Когда в комнате воцарилась тишина, она вновь повернулась к сыну, стараясь выглядеть спокойной, хотя в груди её всё сильнее росло беспокойство.
— Говори, Алёша.
Он кивнул, и взгляд его потемнел.
— Я должен говорить не о себе, матушка. Я хочу говорить о вас.
С этими словами он словно поставил между ними стену. Наталья Петровна сжала руки и почувствовала, что привычный порядок вещей готов пошатнуться.
— Матушка, — сказал он, наклонившись вперёд. — Перед отъездом я говорил вам, что обвенчался с девушкой, которую люблю.
Он волновался, но говорил твёрдо и смотрел прямо.
- Её зовут Дарья. Я помню, как вы восприняли эту новость.
Наталья Петровна вздохнула и, как будто сама себе, проговорила:
— Да, помню. Год назад ты довёл меня до сердечного приступа. Этих новостей мое сердце не выдержало. Мне долго пришлось восстанавливаться и сейчас совсем нельзя волноваться. Но зачем ты вновь завел этот неприятный разговор?
Она нарочно произнесла это с оттенком упрёка, чтобы сын почувствовал вину.
Алексей кивнул, но не отвёл взгляда.
— Я знаю, матушка. Мне очень жаль, что вы так тяжело это пережили. Но всё же это не меняет одного: после моего отъезда вы нашли Дарью. Вы говорили с ней. И не просто говорили — вы угрожали ей и велели покинуть Петербург.
Он сказал это ровно, но в словах слышался упрёк. Наталья Петровна побледнела и подняла руки, словно пытаясь отгородиться.
— Что ты говоришь, Алёша? Я никому не угрожала. Да, встреча была. Но я хотела только помочь той девочке. Я предложила ей деньги. Я думала, что, уехав в имение, она сможет лучше устроиться. Там ей было бы спокойнее. С деньгами она могла начать жизнь заново. Разве это угроза? Это была забота.
Алексей резко поднялся, прошёлся по комнате и снова повернулся к матери.
— Забота? Вы называете это заботой? Моя жена не должна жить в деревне! Она должна быть со мной, в столице. И никто не имеет права указывать ей дорогу.
В голосе его звенело возмущение, в глазах мелькнула боль. Наталья Петровна вздрогнула, схватилась за сердце и с трудом прошептала:
— Подумай, кого ты защищаешь. Ты готов ради этой... пожертвовать здоровьем матери. Я тебе повторю снова: нищей, безродной девице не быть в нашей семье… Никогда.
Алексей сделал шаг к ней, но остановился.
— Дарья уже в семье, матушка, — твёрдо сказал он. — Она моя жена. И если вы с отцом решите не принимать её, я сам уйду. Уйду из семьи и никогда не вернусь.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Наталья Петровна, едва переводя дыхание, смотрела на сына. Он стоял перед ней — решительный, взрослый, готовый защищать ту, кого выбрал.
Наталья Петровна смотрела на сына так, будто видела его впервые. Перед ней стоял не её Алёша — ласковый, мягкий мальчик, который привык слушаться, — а взрослый мужчина, в голосе которого звучала непреклонность.
— Алёша… — наконец произнесла она, голос её дрогнул. Наталья Петровна не могла сидеть, она встала. — Ты хочешь сказать, что ради этой девицы готов порвать с родом, с отцом, со мной?.. Готов покинуть отчий дом?
— Ради моей жены, — отчеканил Алексей. — И не «девицы», матушка, а Дарьи.
Её руки задрожали. Она вновь опустилась в кресло, словно ноги отказались держать её.
— Да разве ж это возможно? — заговорила она, то и дело прикладывая ладонь к груди. — Разве так делают? Ты — наследник семьи, ты — единственный сын… А она кто? Никто! Бедная сирота, без роду и племени. Ты губишь и себя, и нас.
Алексей шагнул ближе.
— Она — моя жена. И именно рядом со мной она обретёт всё. Я не позволю, чтобы её унижали и называли «никем».
Наталья Петровна вскрикнула:
— Ты не понимаешь! С тобой считались всегда. Ты был гордостью семьи. Ты мог бы получить всё, что угодно. А теперь… Ты лишаешь себя будущего.
Алексей покачал головой.
— Моё будущее с ней. Не с фамилией, не с титулом, а с Дарьей.
Слова его прозвучали твёрдо, но спокойно. И в этой уверенности Наталья Петровна почувствовала угрозу — не для сына, а для себя. Её власть над ним рушилась.
- Ты наш сын, и променять родителей на нищенку не можешь, - Наталья Петровна держалась изо всех сил, чтобы не заплакать.
— Нет, матушка, — сказал он тихо, но жёстко. — Я впервые живу по правде. И если вы с отцом отвернётесь от меня, мне будет больно. Но я не откажусь от жены.
Он замолчал, словно ставя точку.
Наталья Петровна прижала платок к лицу. Ей казалось, что стены давят, что воздух стал тяжёлым. Она поняла — слезами его не удержать.
— Что ж, — сказала она, выпрямляясь в кресле. — Если ты так решил, поговори об этом с отцом.
Алексей кивнул: Я поговорю. И вышел из комнаты, оставив её одну.
Наталья Петровна сидела в кресле и видела, как сын прошёл в свою комнату. Дверь закрылась, но движения за ней слышались. Видно, переодевался. Вышел снова — быстрый, решительный. Ни слова ей не сказал. Пошёл прямо к выходу.
Она вскочила, подбежала к окну. Карета ждала у крыльца. Алексей сел и уехал. Колёса застучали по мостовой, их звук удалялся.
Наталья Петровна закрыла лицо руками и горько заплакала. Теперь она понимала: сын сказал правду. Он готов уйти. И они с мужем могут потерять его — из-за какой-то девчонки, подобранной им на помойке.
Сев в карету, он велел кучеру ехать в центр. Первым делом — в ювелирную лавку.
Он знал, что поедет к Дарье, и хотел прийти не с пустыми руками. С самого утра в голове крутилась мысль: у неё есть кольцо с рубином, матушкино, и хорошо бы подарить что-то в тон. В витрине он сразу увидел брошь — простая, строгая, с камнем в оправе. Не пышная, не кричащая, но благородная. Алексей остановился именно на ней.
— Камень достойный, господин, — сказал ювелир. — Подойдёт к любому наряду.
Алексей кивнул. Отсчитал деньги. Он весь год экономил и обходился малым, чтобы отсылать деньги Виктору. Тот вносил залог за запонки, и только недавно удалось выплатить весь долг. Запонки вернулись к другу, и эта мысль хоть немного облегчала душу. Деньги еще оставались и ему хотелось сделать любимой подарок. К тому же, Алексей знал: надо крестить сына. Он выбрал ещё одну вещицу — маленький золотой крестик с крошечными бриллиантами. Он представил, как на шее у Павлуши засияет этот крестик, и сердце его дрогнуло.
Когда покупки были упакованы, Алексей вышел на улицу. День показался ему яснее, чем был. В карете он задумался: родители, скорее всего, не примут Дарью. Матушке он не сказал ни о сыне, ни о том, что у них уже есть внук. Он хотел говорить об этом только в радостной обстановке, а не в тяжёлой, с упрёками и слезами.
— Увидят его, — думал он, — и, может быть, сердца смягчатся.
Он велел кучеру ехать к дому Фокиных. Там его ждали Дарья и маленький Павел.