Я только-только пришёл с работы, скинул ботинки в прихожей и почувствовал спасительный аромат жареной картошки с луком – Лена, моя жена, колдовала на кухне. Этот запах всегда означал одно: день закончился, можно выдохнуть, сейчас будет уютно и спокойно. Я прошёл на кухню, обнял её со спины, вдохнул запах её волос, смешанный с запахом ужина. В такие моменты я чувствовал себя абсолютно счастливым. И именно в этот момент идиллии зазвонил мой телефон. На экране высветилось «Мама».
— Привет, мам, — ответил я, стараясь, чтобы в голосе не было усталости.
— Сынок, привет! Я не отвлекаю? — её голос звучал как-то особенно взволнованно, с нотками заискивающей просьбы, которые я научился распознавать за тридцать два года своей жизни.
Ох, что-то случилось. Или, скорее, кому-то что-то понадобилось, и я теперь должен буду в этом участвовать.
— Нет, всё в порядке. Что у тебя?
— Сынок, тут такое дело… Помнишь, я тебе рассказывала про тётю Тосю из Воронежа? Ну, это двоюродная сестра моей тёти Веры. То есть, получается, наша родственница, хоть и дальняя.
Тётя Тося? Кажется, я слышал это имя пару раз в детстве, когда мама по полчаса висела на старом дисковом телефоне, обсуждая с кем-то урожай на даче и болячки. Но чтобы помнить… нет, конечно.
— Не очень, мам, если честно. А что с ней?
— Беда у них, сынок, беда! — голос мамы задрожал. — Дом у них сгорел! Представляешь? Всё дотла! Остались, в чём были, буквально на улице. Она и сын её, Вадим. Ему лет двадцать пять, кажется. Хороший мальчик, непьющий, работящий.
Я слушал её с нарастающей тревогой. Запах жареной картошки почему-то перестал казаться таким уютным. Лена обернулась, вопросительно посмотрев на меня. Я лишь пожал плечами.
— Ужасно, конечно, — произнёс я сочувственно. — А они где сейчас? У других родственников?
— В том-то и дело! — воскликнула мама. — Они приехали сюда! В наш город! Думали, тут работу найти, как-то зацепиться, с нуля начать. А остановиться негде. Позвонили мне, плачут в трубку. Сердце кровью обливается!
Внутренний счётчик начал тикать, отсчитывая секунды до неизбежного. Я уже знал, к чему она ведёт. Только не это. Пожалуйста, только не это.
— Сынок, пустите их к себе пожить. Ну на немного, пока не устроятся. У вас же комната гостевая пустует. Ну что ей стоять зря, когда у родной крови такое горе?
Я прикрыл глаза. Гостевая комната. Так мы называли небольшую десятиметровую комнатку, которую я оборудовал под свой кабинет. Там стоял мой компьютер, книжные полки с профессиональной литературой, удобное кресло, в котором я любил читать по вечерам. Это был мой маленький островок спокойствия.
— Мам, но… это же совершенно чужие люди. Я их в глаза не видел. И как это – пожить? Надолго? У нас с Леной свои планы, своя жизнь.
— Какие чужие? — возмутилась мама. — Это же Антонина, наша семья! Вадик – твой, можно сказать, троюродный брат! Как можно в беде отказать? Это же не по-человечески! Они люди скромные, тихие, мешать не будут. Ну войди в положение, я тебя умоляю. Куда им сейчас? На вокзал?
Её голос звенел от праведного негодования и искренней жалости. Я знал свою маму. Она была человеком огромной, но порой совершенно слепой доброты. Для неё понятие «родственники» было священным. Неважно, насколько дальним было это родство. Если есть хоть капля общей крови – всё, ты в клане, и тебе должны помочь.
Я посмотрел на Лену. Она всё слышала. На её лице была написана целая гамма чувств: от сочувствия к гипотетическим погорельцам до явного нежелания делить нашу маленькую, с таким трудом свитую крепость с незнакомцами.
— Я не могу одна это решать, мам. Мне нужно с Леной поговорить.
— Конечно, поговори. Леночка же у тебя девочка добрая, она всё поймёт. Это же наши родственники, как им не помочь? Нужно обязательно что-то сделать! — закончила она тоном, не терпящим возражений.
Я положил трубку. Тишина на кухне стала оглушительной.
— Что думаешь? — спросил я жену.
Лена вздохнула, помешивая картошку на сковороде.
— Я думаю, что твоя мама никогда не изменится. А ещё я думаю, что мне очень жаль людей, у которых сгорел дом. Но я совсем не хочу, чтобы наш дом превратился в проходной двор. И я, так же как и ты, их совершенно не знаю.
Она права. Абсолютно права. Но как отказать матери? Она же потом месяц со мной разговаривать не будет, будет считать меня бессердечным эгоистом. Будет звонить и со вздохами рассказывать, как несчастные родственники ночуют под мостом. Я знал этот сценарий наизусть.
Мы обсуждали это весь вечер. Мы взвешивали все «за» и «против». Против было наше личное пространство, наш комфорт, наш уклад жизни. За была только мамина настойчивость и абстрактное «человеческое сострадание». В конце концов, мы сдались. Решили, что пустим их на пару недель. Ну, максимум на месяц. За это время взрослый мужчина уж точно сможет найти работу и снять хотя бы комнату.
— Хорошо, — сказал я маме по телефону на следующий день. — Пусть приезжают. Но, мам, это временно. Две-три недели.
— Ой, сыночек, спасибо! Золотой ты у меня! — радовалась она. — Конечно, временно! Они на шею садиться не собираются, люди порядочные!
Через два дня они были у нас. Я встретил их на вокзале. Женщина лет пятидесяти пяти, Антонина, с заплаканными красными глазами и измученным лицом, и её сын Вадим – высокий, худой парень с бегающими глазами и какой-то неприятной ухмылкой, которая то и дело появлялась на его губах, а потом тут же исчезала. Вещей у них было на удивление много для людей, «оставшихся, в чём были». Два больших, вполне современных чемодана на колёсиках и несколько сумок.
Странно. Если всё сгорело, откуда столько багажа? Может, добрые люди помогли, отдали? – подумал я, стараясь отогнать первые нотки подозрения.
Антонина, едва переступив порог нашей квартиры, разразилась рыданиями. Она бросилась обнимать меня, потом Лену, благодарила, причитала, рассказывала в сотый раз про огненный ад, который уничтожил всю их жизнь. Лена сочувственно её успокаивала, наливала чай, а я смотрел на Вадима. Он не проявлял никаких эмоций. Он просто стоял посреди прихожей и молча осматривал нашу квартиру. Его взгляд был оценивающим, холодным, будто он прикидывал стоимость ремонта или площадь комнат.
Он не похож на человека, раздавленного горем. Скорее, на ревизора.
Мы поселили их в мой кабинет. Я заранее вынес оттуда самые ценные вещи, убрал документы в сейф. Просто на всякий случай. Лена постелила им чистое бельё. Антонина не переставала ахать и благодарить.
— Ой, Леночка, да у вас тут как в раю! Бельё-то какое, с вышивкой! А у меня тоже такое было, любимое… всё сгорело, всё…
Она снова всхлипнула. Но в её причитаниях мне слышалась какая-то фальшь. Слишком театрально. Слишком много раз она повторяла слово «сгорело», будто пыталась убедить не нас, а саму себя.
Первые дни прошли в относительном спокойствии. Антонина пыталась помогать Лене на кухне, но делала это так неумело и суетливо, что скорее мешала. Она постоянно рассказывала жалостливые истории о своей прошлой жизни, о том, как у них всё было хорошо, какая у них была замечательная квартира, полная дорогих вещей, и как всё это в один миг превратилось в пепел. Вадим же большую часть времени сидел в своей новой комнате, уткнувшись в ноутбук, который, по его словам, он «чудом успел выхватить из огня». На наши вопросы о поиске работы он отвечал неопределённо: «Смотрю варианты», «Рассылаю резюме».
Через неделю я начал замечать странности. Мелкие, почти незаметные, но тревожные. Однажды Лена не смогла найти свой новый флакон французских духов, который ей подарила на день рождения её сестра. Она обыскала всё.
— Наверное, сама куда-то засунула и забыла, — сказала она, но я видел тень сомнения на её лице.
Через пару дней я заметил, что из вазы на комоде, где у нас лежала всякая мелочь на карманные расходы, пропало несколько купюр. Сумма была небольшая, около тысячи рублей. Я мог ошибаться. Мог сам взять и забыть. Но осадок остался.
Это паранойя? Я начинаю подозревать людей, попавших в беду? Стыдно должно быть.
Но подозрения нарастали, как снежный ком. Антонина, жалуясь на полное отсутствие средств, тем не менее, каждый день возвращалась из магазина с какими-то мелкими покупками для себя – то дорогой йогурт, то глянцевый журнал, то новая заколка для волос. Когда Лена однажды вежливо поинтересовалась, откуда у неё деньги, та смущённо ответила, что ей «подруга старый долг вернула, сущие копейки».
Вадим же вёл себя всё более отстранено. Он почти не выходил из комнаты, а если и выходил, то всегда с телефоном в руках, с кем-то переписываясь. Однажды ночью я пошёл на кухню выпить воды и услышал его приглушённый разговор за дверью их комнаты. Он говорил быстро и тихо, но я отчётливо разобрал фразу:
— Да нормально всё. Сидим пока. Главное – не торопиться, чтобы не спугнуть.
Кого не спугнуть? Нас? О чём он говорит?
Утром я поделился своими опасениями с Леной.
— Лен, мне всё это не нравится. Они ведут себя странно. Пропажи эти, разговоры… Может, я зря накручиваю, но что-то не так.
— Я тоже это чувствую, — тихо ответила она. — Они совсем не похожи на убитых горем людей. Антонина слишком много суетится и врёт по мелочам. А Вадим… он меня пугает. У него глаза злые.
Мы решили поговорить с моей мамой. Я позвонил ей и максимально деликатно попытался объяснить ситуацию. Реакция была предсказуемой.
— Сынок, да как тебе не стыдно! — закричала она в трубку. — Люди всё потеряли, у них стресс, шок! А ты их в воровстве подозреваешь из-за какой-то тысячи рублей! Может, ты сам её потерял! А духи твоя Лена подружке отдала, а тебе сказать забыла! Тебе бы только повод найти, чтобы родню из дома выставить! Бессердечный ты!
Разговор закончился ничем. Мама бросила трубку, а я почувствовал себя виноватым и злым одновременно. Может, я и правда не прав? Может, горе так меняет людей?
Прошла вторая неделя, потом третья. О поиске работы и съёмной квартиры речи больше не заходило. Наши «гости» вели себя так, будто собирались жить у нас вечно. Они уже не спрашивали разрешения, чтобы взять что-то из холодильника, включали телевизор на полную громкость поздно вечером, а Вадим мог часами занимать ванную. Наш дом перестал быть нашим. Он превратился в коммунальную квартиру, где мы с Леной чувствовали себя чужими. Атмосфера становилась всё более гнетущей. Мы с женой перестали разговаривать по вечерам, боясь, что нас подслушают. Мы ходили по собственной квартире на цыпочках.
Моё терпение лопнуло в тот день, когда я не смог найти внешний жёсткий диск, на котором хранился весь мой рабочий архив за последние пять лет. Я точно помнил, что оставлял его на столе в гостиной. Я перерыл всю квартиру. Диска не было.
Я ворвался в комнату «гостей» без стука. Антонина и Вадим сидели на кровати и что-то оживлённо обсуждали. При моём появлении они резко замолчали.
— Где мой жёсткий диск? — спросил я, стараясь говорить спокойно, но голос дрожал от гнева.
— Какой диск, сыночек? — захлопала глазами Антонина. — Мы ничего не брали.
— Чёрная коробочка, лежала на столе в гостиной. Куда вы её дели?
— Мы не знаем ни про какой диск, — нагло заявил Вадим, глядя мне прямо в глаза. — Может, вы сами его потеряли. У вас тут вечно всё валяется.
Эта фраза стала последней каплей. «У вас тут». Он сказал это так, будто он здесь хозяин, а я – неряшливый постоялец.
— Собирайте вещи, — сказал я ровным, холодным голосом. — У вас два часа.
— Что? — взвизгнула Антонина. — Ты нас на улицу выгоняешь? Зимой? Да как у тебя совести хватает! Я сейчас твоей матери позвоню!
— Звоните кому хотите. Через два часа чтобы вас здесь не было.
Она схватила телефон. Я вышел из комнаты, хлопнув дверью. Через минуту мне уже звонила разъярённая мама. Я не стал с ней говорить, просто сбросил вызов. Лена подошла ко мне, взяла за руку.
— Ты всё правильно сделал, — тихо сказала она.
Пока они в своей комнате со скандалом собирали чемоданы, я, ведомый каким-то шестым чувством, снова начал искать свой диск. Я заглянул под кровать, за шкаф. Ничего. И тут мой взгляд упал на сумку Вадима, которая стояла у двери. Она была не до конца застёгнута, и из неё торчал уголок какой-то папки. Не знаю, что на меня нашло. Я подошёл, открыл сумку и вытащил эту папку. Внутри лежали документы.
Я начал их перебирать, и у меня похолодело внутри. Руки задрожали. Первым документом, который я увидел, был договор купли-продажи на квартиру в Воронеже. Их квартиру. Она была продана за три недели до их приезда к нам. Продана. Не сгорела. За очень приличную сумму, которая была прописана в договоре. Сумма, на которую можно было купить не одну квартиру в нашем городе.
Я листал дальше. Следующими были железнодорожные билеты. На их имена. До нашего города. Дата – через два дня после продажи квартиры. А под билетами… под билетами лежал глянцевый буклет. Рекламный проспект элитного жилого комплекса в южном приморском городе. И внутри, на одной из страниц, ручкой был обведён трёхкомнатный пентхаус с панорамными окнами. Рядом стояла пометка: «Оформление через два месяца. Вадик, молодец!»
Я стоял посреди гостиной с этими документами в руках и не мог дышать. Всё встало на свои места. Ложь. Наглая, чудовищная ложь от начала и до конца. Никакого пожара не было. Они просто продали свою недвижимость, чтобы купить новую, более дорогую. А чтобы не тратиться на съёмное жильё на время ожидания сделки, они придумали эту душещипательную историю и решили пожить за наш счёт. На нашей шее. Используя доброту моей матери и наше сострадание.
В этот момент дверь комнаты открылась. На пороге стояли Антонина и Вадим с чемоданами. Увидев в моих руках папку, Антонина изменилась в лице. Маска скорбящей родственницы слетела с неё в одно мгновение. Передо мной стояла хищная, злая женщина с холодными глазами.
— Отдай! — прошипела она. — Это не твоё!
— Не моё? — я горько усмехнулся. — А рассказы про сгоревший дом – это моё? А слёзы ваши – тоже для меня предназначались?
Я швырнул папку на журнальный столик.
— Вы не просто лжецы. Вы – паразиты. Убирайтесь из моего дома. Немедленно.
— Ну и уйдём! — злобно выплюнул Вадим. — Подумаешь, благодетели нашлись! Ещё спасибо скажете, что мы вашу халупу своим присутствием почтили!
Он схватил папку, они подхватили свои чемоданы и, громко хлопнув входной дверью, ушли. Я смотрел на дверь, и меня трясло. Не от злости. От омерзения. В этот момент позвонила Лена, я рассказал ей всё. Она ахнула. «Я сейчас приеду», — только и сказала она. Потом я набрал маме.
— Мам, они ушли, — сказал я. — И я хочу, чтобы ты знала правду.
Я спокойно, без эмоций, пересказал ей о своей находке. О договоре продажи, о билетах, о буклете с пентхаусом. В трубке повисла тишина. Долгая, звенящая тишина.
— Этого не может быть, — прошептала она наконец. — Они не могли… Ты, наверное, что-то не так понял.
— Я понял всё так, мама. Нас с тобой просто использовали. Тебя – чтобы надавить на жалость, а нас с Леной – чтобы предоставить бесплатное жильё и питание.
Я положил трубку. У меня не было сил на споры и оправдания. Я сел на диван в пустой гостиной. Дом снова стал тихим, но эта тишина не приносила облегчения. Она была пропитана горечью и разочарованием.
Прошло несколько дней. Мама не звонила. Я понимал, что ей нужно время, чтобы переварить это. Она не хотела верить, что её идеальный мир, где все «родственники» – априори хорошие и честные люди, оказался ложью. Ей было проще поверить, что я всё выдумал, чтобы избавиться от «бедных погорельцев».
А потом случился ещё один поворот. Мне позвонила та самая тётя Вера, двоюродная сестра моей бабушки. Та самая, чьей двоюродной сестрой якобы была Антонина.
— Привет, дорогой, — начала она без предисловий. — Мне тут твоя мама звонила, рыдала в трубку. Рассказала историю про какую-то Антонину с сыном. Так вот, я хочу тебе кое-что прояснить. Эта Антонина нам никакая не родственница. То есть, может, где-то в седьмом колене и есть общие корни, но мы с ней не общались лет тридцать. И я знаю её как облупленную. Она ещё с молодости была аферисткой. Всю жизнь она вот так и живёт – придумывает истории, давит на жалость и сидит у кого-нибудь на шее. А сын её, видать, в мать пошёл. Никакой дом у них не горел, я у общих знакомых узнала. Они его продали и решили перебраться к морю, на юг. А твой телефон они у кого-то из дальних-дальних знакомых выпросили. Узнали, что у твоей мамы сердце доброе, вот и решили план свой провернуть. Так что ты всё правильно сделал, что выгнал их. Ещё легко отделались.
Я слушал тётю Веру и чувствовал, как последняя капля сомнения испаряется. Я попросил её позвонить моей маме и рассказать всё то же самое.
Вечером мама позвонила сама. Она не плакала. Её голос был тихим и виноватым.
— Прости меня, сынок, — сказала она. — Прости, что не верила тебе. Прости, что втянула вас с Леной в эту историю. Я… я просто хотела как лучше. Хотела помочь…
— Я знаю, мам, — ответил я. Мне было невыносимо жаль её. Её мир рухнул.
С тех пор прошёл почти год. Наша жизнь с Леной вернулась в прежнее русло. Мы снова наслаждаемся тишиной и уютом в нашей маленькой квартире. Пропавший жёсткий диск я, кстати, так и не нашёл. Видимо, Вадим всё-таки прихватил его с собой. Зачем – ума не приложу. Мама больше никогда не заводила разговоров о помощи дальним родственникам. Она стала осторожнее, может быть, даже немного циничнее. И мне от этого грустно. Но, с другой стороны, я рад, что она усвоила этот жестокий урок. Иногда самая большая помощь, которую ты можешь оказать – это вовремя сказать «нет». Даже если кровь, текущая в жилах, якобы одна. Ведь дело, как оказалось, совсем не в крови. А в том, что ты за человек.