Я сидела за столом, листая на планшете отчеты по своему небольшому онлайн-проекту, и улыбалась. Мы наконец-то вышли на тот уровень, о котором я мечтала последние два года. Небольшой, но стабильный доход превращался в нечто серьезное, весомое. Я чувствовала гордость, смешанную с приятной усталостью. Андрей, мой муж, вышел из душа, пахнущий гелем с ароматом сандала, и обнял меня за плечи, заглядывая в экран.
— Ого, это те самые цифры? — его голос был сонным, но довольным. — Поздравляю, солнышко. Ты у меня молодец.
— Мы молодцы, — поправила я его, откидываясь на спинку стула и глядя на него снизу вверх. — Ты же меня поддерживал все это время, пока я ночами сидела за компьютером.
Он поцеловал меня в макушку.
— Это все твоя заслуга. Я просто был рядом. Надо будет отпраздновать. И маме рассказать, она порадуется за тебя.
При упоминании свекрови, Тамары Ивановны, внутри что-то едва заметно дрогнуло. Она всегда была… сложной. Внешне — само радушие. Каждые выходные приезжала с пирогами, называла меня «деточка» и дарила на праздники симпатичные, но совершенно бесполезные фарфоровые статуэтки. Но за этой сахарной глазурью я всегда чувствовала какой-то холодок. В ее взгляде, когда она осматривала нашу квартиру. В том, как ее пальцы сжимались, когда я рассказывала о новой купленной вещи или удачной поездке. Наверное, мне просто кажется, — успокаивала я себя сотни раз. Она просто человек старой закалки, ей трудно понять мой «интернет-бизнес».
— Конечно, расскажем, — согласилась я, отгоняя неприятные мысли. — Может, в субботу соберемся все вместе?
Вечером Андрей позвонил матери. Я была в другой комнате, разбирала бумаги, но слышала обрывки его фраз. Он говорил бодро, с энтузиазмом, описывая мой успех. Постепенно его голос становился тише, растеряннее. Паузы в разговоре удлинялись. Когда он закончил, то вошел в комнату с таким выражением лица, будто ему сообщили очень плохую новость. Он сел на край кровати и долго молчал, глядя в пол.
— Что-то случилось? — спросила я, откладывая документы. — У Тамары Ивановны все в порядке?
Он поднял на меня тяжелый, виноватый взгляд.
— Да, с ней все хорошо… В физическом плане. Лен, тут такое дело… В общем, она просила…
Он замялся, подбирая слова. Внутри у меня всё похолодело от дурного предчувствия.
— Что она просила, Андрей? Говори прямо.
Он глубоко вздохнул и выпалил, глядя куда-то в сторону:
— Мама попросила больше не рассказывать ей о твоих достижениях. Сказала, что когда она слышит о твоих успехах, у нее сразу начинает дико скакать давление. Она так разволновалась, что чуть плохо не стало. Говорит, что очень переживает за тебя, боится, что ты себя загонишь, переутомишься. И… ну, в общем, она просит эту тему больше не поднимать. Ради ее же здоровья.
Я смотрела на него и не могла произнести ни слова. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым, давящим. Давление… от моих успехов? Это звучало настолько абсурдно, настолько дико, что мой мозг отказывался это воспринимать. Переживает? Но ведь это же хорошие новости! Радостные! Люди радуются, когда у их близких все хорошо. Они не хватаются за сердце.
— Ты сейчас серьезно? — мой голос был тихим, почти шепотом.
— Лен, ну ты же знаешь маму. Она мнительная, впечатлительная. Старый человек. Для нее все эти твои проекты, цифры — это стресс. Она по-другому устроена. Она просто хочет, чтобы ты была здорова и счастлива, а не гналась за какими-то там… вершинами. Давай просто не будем ее расстраивать, хорошо? Тебе же несложно.
Несложно? Мне было не просто сложно. Мне было больно. Словно самую светлую и важную часть моей жизни вдруг взяли и объявили чем-то постыдным, опасным, о чем следует молчать, как о болезни. Моя гордость, мой труд, мои бессонные ночи — все это стало причиной чьего-то «давления».
Я кивнула. Просто молча кивнула, потому что спорить было бессмысленно. Я видела по лицу Андрея, что он уже все для себя решил. Мама — это святое. Ее спокойствие важнее моих чувств. В тот вечер между нами легла первая тень. Я еще не знала, что она была лишь началом долгой, темной ночи, которая поглотит всю нашу жизнь. Я легла спать, отвернувшись к стене, и впервые за пять лет нашего брака почувствовала себя отчаянно одинокой в собственной постели. Я чувствовала себя так, будто меня заставили спрятать под замок самую яркую часть своей души, потому что ее свет слепил глаза другому человеку. И самое ужасное, что мой собственный муж вручил мне этот замок и ключ.
С того дня моя жизнь разделилась на «до» и «после». Внешне ничего не изменилось. Мы по-прежнему жили в нашей уютной квартире, Андрей все так же целовал меня по утрам, а Тамара Ивановна продолжала привозить свои идеальные на вид пироги с капустой, которые теперь казались мне на вкус пресными и безжизненными. Но внутри меня росла и крепла стена. Стена молчания.
Я научилась жить двойной жизнью. На работе, с партнерами и немногочисленными друзьями я была успешной, энергичной, полной идей. Я закрывала сделки, запускала новые направления, получала похвалу и премии. Я радовалась. Но эту радость приходилось, как контрабанду, прятать на пороге собственного дома. Переступая его, я превращалась в просто «Леночку» — жену Андрея, которая чем-то там занимается «в своем компьютере».
Когда я получала крупный бонус, я не бежала к мужу, размахивая ведомостью и предлагая купить билеты к морю. Я молча переводила деньги на наш общий счет и говорила что-то вроде: «Там немного капнуло, можно будет заплатить за коммуналку наперед». Андрей благодарно кивал, и я видела облегчение в его глазах. Ему не придется ничего скрывать от мамы. Мои победы стали нашей общей тайной, нашим общим стыдом.
Поездки к свекрови превратились в изощренную пытку.
— Ну что, деточка, как ты? Не устаешь? — спрашивала она медовым голосом, наливая мне чай в чашку с позолоченным ободком. — Смотрю, бледненькая какая-то. Наверное, все сидишь за своей этой… машинкой. Отдыхать тебе надо больше, гулять. Семьей заниматься.
Я сидела, улыбалась и цедила сквозь зубы:
— Все хорошо, Тамара Ивановна. Работа потихоньку. Не устаю.
Потихоньку? Я на прошлой неделе заключила контракт, который втрое превышал годовую пенсию этой женщины! Я не бледненькая, я просто не спала две ночи, готовя презентацию! — кричал мой внутренний голос. Но вслух я лишь послушно кивала.
Однажды я не выдержала. Мы вернулись от нее, и я сказала Андрею:
— Я так больше не могу. Я чувствую себя обманщицей. Твоя мама думает, что я какая-то бездельница, которая просиживает штаны дома. Это несправедливо.
Андрей вздохнул своим фирменным усталым вздохом.
— Лен, ну зачем ты опять начинаешь? Тебе так важно, что она думает? Главное, что я знаю, какая ты молодец. Ну давай, хочешь, я ей в следующий раз скажу, что ты заработала кучу денег? Хочешь, чтобы ее потом с приступом увезли? Ты этого добиваешься?
Его слова ударили меня наотмашь. Он выставил меня эгоисткой, готовой пожертвовать здоровьем его матери ради собственного тщеславия. После этого разговора я замолчала надолго. Я поняла, что в этой битве я одна.
Подозрения начали прорастать во мне, как ядовитый плющ, медленно, но неотвратимо. Сначала это были мелочи. Андрей стал чаще говорить по телефону с матерью, уходя в другую комнату. Если я входила, он быстро сворачивал разговор. На мои вопросы отмахивался: «Да так, о ее болячках болтаем, тебе неинтересно будет».
Потом начались странные финансовые просьбы.
— Лен, слушай, у мамы холодильник совсем плох. Можем мы ей новый купить? Ей с ее пенсии не накопить, — сказал он однажды вечером.
Конечно, можем, — подумала я. Мы могли купить ей десять холодильников. Я без вопросов перевела нужную сумму ему на карту. Через неделю мы приехали к Тамаре Ивановне. Новый, блестящий, двухметровый холодильник занимал почетное место на кухне.
— Ой, деточки, спасибо вам! — всплеснула она руками. — Андрюша такой заботливый сын, все на себя взял. Последнее отдаст. Я бы ни в жизнь себе такое не позволила.
Она так посмотрела на меня, что мне стало не по себе. В ее взгляде не было благодарности. Было торжество.
Через месяц история повторилась с телевизором. Потом с ремонтом на балконе. Каждый раз Андрей подходил ко мне с виноватым видом, каждый раз я соглашалась, потому что «это же мама» и «мне же несложно». Но внутри что-то скреблось. Я видела, как квартира свекрови преображается. Новая мебель, техника, идеальные обои. Все это покупалось на мои деньги, заработанные моим трудом, который я должна была скрывать, чтобы не повысить ей «давление». Абсурд ситуации доходил до предела.
Однажды я заехала к ней днем без предупреждения — нужно было передать лекарства, которые просил купить Андрей. Дверь мне открыла соседка Тамары Ивановны по лестничной клетке, тетя Валя, словоохотливая и добродушная женщина.
— Ой, Леночка, а Тамары нету, — затараторила она. — Она с утра пораньше с Андрюшей в торговый центр укатила. Сказала, едут ей новый гарнитур для спальни выбирать. Вот везет же, такой сын заботливый! И невестка, видать, хорошая, не жадная. А то всякие бывают…
Я стояла как громом пораженная. Гарнитур для спальни? Андрей вчера сказал мне, что ему срочно нужны деньги на «очень дорогое и редкое лекарство для мамы», которого нет в обычных аптеках. Сказал, что у него самого на карте не хватает, а заказать надо срочно. Я, паникуя, тут же перевела ему почти сто тысяч. На «лекарство».
Я пробормотала что-то тете Вале и поехала домой. В ушах шумело. Меня трясло. Он мне соврал. Он просто взял у меня деньги и соврал. Я вошла в нашу квартиру и села на диван. Вся картина начала складываться. Это не была просто забота о мнительной матери. Это был хорошо отлаженный механизм. Схема. Я зарабатываю. Я молчу о своих заработках. Андрей под предлогом «помощи маме» берет у меня деньги. Они вместе их тратят. А я… я играю роль удобного, молчаливого спонсора. И все это прикрывается ее хрупким здоровьем.
Я ждала его до позднего вечера. Мой гнев улегся, сменившись ледяным спокойствием. Когда он вошел, веселый и расслабленный, с пакетом продуктов, я не стала кричать. Я просто спросила:
— Купили лекарство? Маме лучше?
Он замер на полпути к холодильнику.
— А… да. Да, купил. Все нормально.
— Дорогое, наверное?
— Ну, я же говорил, — он начал нервничать, избегая моего взгляда.
— Андрей, — я встала. — А гарнитур для спальни тоже лечебный? От давления помогает?
Его лицо изменилось. Краска схлынула с него, оставив мертвенную бледность. Он понял, что я все знаю. Молчание, повисшее между нами, было оглушительным. Оно было наполнено всеми несказанными словами, всей моей скрытой болью и всем его предательством.
Он стоял посреди кухни, как школьник, пойманный на лжи. Пакет с продуктами так и остался у его ног. Он молчал, и это молчание было красноречивее любых оправданий.
— Я… Лена, я все могу объяснить, — наконец выдавил он из себя, но голос его дрогнул.
— Объяснить? — я горько усмехнулась. Смех получился сухим, похожим на треск ломающейся ветки. — Что ты можешь объяснить, Андрей? Что вы с мамой превратили меня в ходячий кошелек? Что мой труд, моя гордость, мои достижения — это всего лишь ресурс для покупки ваших гарнитуров и телевизоров?
— Это не так! Ты все не так поняла! Маме действительно нужна была помощь…
— Помощь нужна была на лекарства! — мой голос начал срываться. — Ты просил у меня сто тысяч на лекарства! Сто тысяч, Андрей! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты солгал мне. Вы оба лгали мне все это время!
В этот самый момент в замке провернулся ключ. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Тамара Ивановна. Сияющая, довольная, с новой модной сумочкой через плечо. Видимо, они договорились, что она зайдет «на чай» после удачного шопинга. Увидев наши лица, она осеклась. Ее улыбка медленно сползла.
— Что здесь происходит? Леночка, что у тебя с лицом? Андрюша?
И тут меня прорвало. Все, что копилось месяцами, вся обида, все унижение выплеснулись наружу.
— А мы как раз обсуждаем ваше здоровье, Тамара Ивановна! — я шагнула ей навстречу. — Переживаем, как вы после покупки нового гарнитура. Давление не скачет? Сердце не прихватило от радости? Или оно у вас болит только тогда, когда вы слышите, что я заработала, а не потратила?
Она отшатнулась, ее лицо исказилось. Но не от страха или стыда. От злости. Маска любящей свекрови слетела в одно мгновение, и под ней оказалось уродливое, перекошенное от ненависти лицо.
— Да как ты смеешь! — прошипела она. — Ты, выскочка! Сын мой из-за тебя ночей не спит, переживает, что ты себя в гроб загонишь со своей работой! А ты его упрекаешь!
— Это я его упрекаю?! — я рассмеялась, уже не сдерживая слез, которые текли по щекам. — Это я сделала из него лжеца и вора? Это я научила его обманывать собственную жену?
— А что такого?! — взвизгнула она, и это было самое страшное. — Подумаешь, деньги! У тебя их вон сколько, все равно девать некуда! А сын должен матери помогать! Это его святой долг! Ты пришла в нашу семью, ты и должна жить по нашим правилам! Сын для матери все сделает!
Она смотрела на меня с такой неприкрытой враждебностью, что у меня перехватило дыхание. В ее глазах я была не человеком, не любимой женщиной ее сына. Я была досадной помехой, функцией, ресурсом.
Я повернулась к Андрею. Он стоял, опустив голову, белый как полотно.
— Андрей? Это правда? Это ваши правила?
Он поднял на меня глаза, полные слез и отчаяния.
— Лена, прости… Я не хотел… Она… она говорила, что тебе все равно, что ты даже не заметишь… Она говорила, что ты обязана делиться, раз уж такая успешная… Я… я запутался.
Запутался. Это было его оправдание. Не «я был неправ». Не «я предал тебя». А «я запутался». Он был не злодеем. Он был хуже. Он был слабаком. Марионеткой в руках своей матери. И в этот момент я поняла, что люблю уже не его, а образ, который сама себе придумала много лет назад. А тот человек, что стоял передо мной, был мне чужим. Абсолютно чужим.
— Вон, — сказала я тихо, но так, что они оба вздрогнули. — Убирайтесь. Оба. Из моего дома.
— Леночка, деточка, да ты что! — тут же сменила тактику Тамара Ивановна, снова пытаясь натянуть маску добродетели. — У меня давление… мне плохо…
— Вон. — повторила я, и в моем голосе прозвучал металл. Я показала на дверь.
Андрей сделал шаг ко мне, протягивая руку.
— Лен…
Я отступила от него, как от прокаженного.
— Не трогай меня. Просто уходите. И заберите свой пирог.
Тамара Ивановна поджала губы, схватила сына за руку и потащила его к выходу. Уже в дверях она обернулась и бросила с ядом:
— Ты еще пожалеешь об этом! Останешься одна со своими деньгами!
Дверь за ними захлопнулась. Я осталась стоять посреди комнаты. Тишина, которая наступила, была оглушительной. Я медленно опустилась на пол. Слезы больше не текли. Внутри была только выжженная, звенящая пустота. Моя семья, мой дом, моя любовь — все это оказалось декорацией. Глянцевой оберткой, внутри которой не было ничего, кроме лжи и гнили.
Первые несколько дней я жила как в тумане. Андрей обрывал телефон, заваливал сообщениями с мольбами о прощении. Я не отвечала. Мне нужно было время, чтобы осознать весь масштаб катастрофы. Я взяла на работе отпуск за свой счет и принялась методично разбирать завалы — не только в квартире, но и в своей жизни.
Я подняла все банковские выписки за последние два года. То, что я обнаружила, было куда страшнее моих самых худших предположений. Это был не просто холодильник и гарнитур. Это была система. Каждый месяц, помимо крупных «целевых» трат, с нашего общего счета, который пополнялся в основном с моих доходов, уходили небольшие, но регулярные суммы. Пять, десять, пятнадцать тысяч. Переводы на карту Андрея. Я сопоставила даты. Вот перевод, а через два дня Тамара Ивановна выкладывает в соцсетях фото из нового ресторана. Вот еще один, и через неделю она летит с подругами в санаторий.
Они не просто обманывали меня. Они планомерно и цинично жили за мой счет, используя мою любовь и доверие. Они создали для меня иллюзию семьи, в которой я была обязана молчать о своих успехах, чтобы не «травмировать» их, а на самом деле — чтобы не привлекать внимания к тому, как они распоряжаются моими деньгами. В этой схеме участвовала и сестра Андрея, которой регулярно отправлялись «подарки» на дни рождения, восьмое марта и просто так. Подарки, купленные на мои средства.
Самым болезненным открытием стала одна деталь. Год назад у меня умерла бабушка. Она оставила мне в наследство небольшую сумму — двести тысяч рублей. Я тогда сказала Андрею, что хочу положить эти деньги на депозит, как память. Он горячо поддержал меня, сказав, что это правильно. Как оказалось, уже через месяц он снял половину этой суммы. В тот самый месяц они с матерью ездили «на лечение» на юг. На бабушкины деньги. На мою память.
После этого я перестала чувствовать боль. Я почувствовала холодную, кристалльно чистую ярость. Я собрала все документы, сделала копии и пошла к юристу.
Я не стала устраивать судов и делить имущество. Мне было противно даже думать о том, чтобы торговаться с этими людьми. Я просто подала на развод. Когда Андрей приехал за своими вещами, он выглядел постаревшим лет на десять. Он пытался говорить, снова просил прощения, говорил, что любит меня.
Я остановила его.
— Андрей, ты не меня любишь. Ты любишь удобство. И ты боишься свою мать. Это не любовь. Это страх и инфантилизм. Я не хочу больше быть частью этого.
Я отдала ему его коробки. В одной из них лежала пачка распечатанных выписок. Сверху я положила фото его матери из санатория.
— Это тебе. Чтобы ты не забывал, сколько стоит «материнская любовь». Прощай.
Он ушел, так и не взглянув на бумаги. Я закрыла за ним дверь и вздохнула. Впервые за долгое время я вздохнула полной грудью. Воздух в квартире, казалось, стал чище.
Я продала нашу общую квартиру, чтобы навсегда оборвать все нити. Купила себе другую, поменьше, но с огромными окнами и видом на парк. Первое время тишина казалась непривычной, даже пугающей. Но постепенно я начала находить в ней покой.
Прошло около полугода. Мой проект рос. Однажды вечером, сидя в своем новом кресле у окна с чашкой чая, я получила уведомление на почту. Международная компания, о партнерстве с которой я и мечтать не смела, предлагала мне контракт. Цифры были такими, что у меня на мгновение закружилась голова.
Я сидела, смотрела на экран, и по моим щекам снова потекли слезы. Но это были совсем другие слезы. Это были слезы облегчения и тихой, личной радости. У меня не возникло желания тут же кому-то позвонить, с кем-то поделиться. Эта победа была только моей. Она не была причиной чьего-то «давления». Она не была поводом для лжи. Она была просто моей. И в этот момент я поняла, что по-настоящему свободна. Я освободилась не от мужа или свекрови. Я освободилась от необходимости заслуживать любовь, от чувства вины за свой успех и от страха быть собой. Я заплатила за эту свободу высокую цену, но она того стоила.