Люба вошла в кабинет, Насти на месте не было, она ещё не вернулась с обеда. Люба упала в кресло и уставилась в монитор. Работа не шла в голову. Перед глазами стояло равнодушное лицо начальника.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aNQmedzbwG_0ZB1m
«Деловой подход… Ценю ответственных сотрудников…» – эхом отзывались в ушах слова Кирилла Олеговича. Фраза «смотреть, как на предмет мебели» показалась ей теперь недостаточно сильной. Он смотрел на неё как на функцию, на исполнителя задачи. И всё.
Весь оставшийся день Люба провела в мрачном напряжении. Она механически выполняла задачи, отвечала на звонки, но внутри всё кипело. К концу рабочего дня злость поутихла, сменившись тяжёлым, давящим чувством пустоты. Осознание собственной глупости и унижения накрывало её волной. Она сама себя загнала в эту ловушку, сама придумала роман, где была единственной актрисой.
– Люба, да что с тобой? – выкроив свободную минутку, Настя подсела к ней.
– Не спрашивай, – отмахнулась она. – Я дуреха. Полнейшая дуреха.
– Что случилось-то? – Настя нахмурилась.
– Я ему обед под нос притащила, как верная собачка, а он мне за это «спасибо» сказал. Всё. Точка.
Настя вздохнула.
– Ну, я же предупреждала: тебе придётся выкинуть из головы нашего начальника.
- Если бы это было так просто сделать!
- Увы, Люба – это реальность, тебе ничего с ним не светит. Ты женщина взрослая, а не наивная студентка-первокурсница, пора бы тебе спуститься с небес на землю.
- С небес на землю… - словно эхо повторила Люба, ей вдруг вспомнилось, с каким восторгом Андрейка рассказывал ей про воздушных змеев, которых запускал с отцом. Любе захотелось хоть на мгновение превратиться в воздушного змея и воспарить над землёй.
- Ты же сегодня не собиралась задерживаться, - вывела её из грёз Настя.
- Да, мне нужно за Андрейкой.
- Рабочий день окончился 20 минут назад.
- Ой, а я даже не заметила. Мне нужно бежать.
Люба быстро собралась и покинула офис. Мысль о том, что сейчас нужно ехать к Паше, в его убогую съёмную квартирку, забирать сына, который наверняка будет в восторге от перспективы пожить с мамой, вызывала у Любы волну смешанных чувств. Сегодня ей хотелось провести вечер в одиночестве, чтобы упорядочить мысли, но деваться было некуда – нужно ехать за сыном.
Когда Люба шла в сторону метро, мимо неё проехал Кирилл Олегович на своём Гелендвагене.
«Даже не заметил меня. Или… сделал вид, что не заметил?» - от обжигающего огорчения Любе хотелось рвать на себе волосы.
Добираясь на метро, Люба пыталась переключиться на мысли о сыне, но в голове был лишь Кирилл Олегович.
«Интересно, сколько стоит его машина? – подумала она. – Скорее всего, она очень дорогая, наверное, даже у Аркаши была машина подешевле. Но… если бы дело было только в машине… Кирилл Олегович… Кирилл… Кирюша – всё дело в нём и только в нём!»
Увлечённая мыслями, Люба не заметила, как добралась до Пашиного дома. Позвонила в домофон.
- Мамочка, это ты? – услышала она радостный голос сына.
- Да, сынок, открывай…
Когда Люба добралась до квартиры, сияющий Андрейка встречал её у двери.
– Мам! – он бросился ей на шею.
– Здравствуй, сынок, – Люба постаралась сделать голос ласковым, обняв его. – Собирайся быстрее, у нас мало времени.
- Мы едем к тебе, мама?
- Да, две ночи ты проведёшь у меня.
- Здорово, мам! Я по тебе соскучился!
- И я по тебе тоже, - Люба натянуто улыбнулась, её мысли были далеко отсюда.
- Мам, тебе папа записку оставил, - указал Андрюша на сложенный вдвое лист бумаги, лежащий на столе в прихожей.
Люба взяла её.
«Люба, проконтролируй, пожалуйста, как Андрюша сделал домашнее задание по русскому языку, у него не всегда получается сделать всё правильно. Я постараюсь вернуться послезавтра вечером. Если мне придётся задержаться – позвоню. Паша».
Почерк был ровным, спокойным. Таким же, как и его голос в трубке. Эта Пашина укоренённая порядочность вдруг безумно разозлила Любу. Ему хорошо – он герой, к больной маме поехал, а она тут со своими разбитыми иллюзиями и с «домашкой» по русскому языку.
По дороге домой Андрюша без умолку рассказывал про нового друга во дворе, про то, как они с папой вновь запускали воздушных змеев, и что бабушке, наверное, уже лучше. Люба молчала, лишь изредка кивая. Её мысли опять блуждали далеко.
Люба представила кабинет Кирилла Олеговича. Она словно увидела себя со стороны: накрашенная, в новом платье, с глупой, заискивающей улыбкой, она протягивает начальнику еду из ресторана. А он смотрит на неё… Нет, не как на мебель. Смотрит с лёгким недоумением и жалостью. Именно жалостью.
«Какой ужас! Какое унижение!» - от этого осознания Любе стало физически плохо.
Дома, пока Андрейка увлечённо осваивал её новый планшет, Люба стояла на кухне и медленно пила кофе. Зазвонил её телефон – это одна из приятельниц спрашивала, не хочет ли Люба прямо сейчас сгонять в кафе.
- Я бы с удовольствием, - вздохнула Люба, чувствуя, что ей просто необходимо переключить мысли на что-то другое. – Но сейчас сын со мной, я не могу его оставить.
- Твой сын уже достаточно большой мальчик, ничего не случиться, если он пару часов побудет дома один. Пойдём, Люба, пока у меня выдалось свободное время. Я тебе расскажу кое-что интересненькое! Если хочешь, я могу приехать к твоему дому, там неподалёку есть неплохое кафе. Помнишь, мы были там пару раз?
Люба уже хотела согласиться, но с раздражением вспомнила, что ей нужно с вечера приготовить что-то на завтрак, а ещё её ждала эта ужасная «домашка» по русскому языку.
- Нет, Наташ, сегодня никак не могу, - ответила она. – Давай встретимся через пару дней, когда Андрюшу заберёт отец.
- Через пару дней я уже буду плескаться в тёплом море и нежиться на бархатном песочке.
- Ты улетаешь на отдых?
- И не просто на отдых! В свадебное путешествие! В Италию!
- Вот как? Ты вышла замуж?
- Официально – нет. А так я переехала к своему любимому на минувших выходных.
- Поздравляю тебя, Наташ.
- Ох, я так рада, Люба! – верещала Наташа, даже не догадываясь, что вызывает у собеседницы огромную злость. Да, это была не зависть, а именно злость.
- Прости, Наташ, мне нужно помочь сыну сделать уроки.
- Скучно ты живёшь, Люба. Вот я, например, до 35-ти точно рожать не буду, хочу пожить для себя. Кстати, ты знаешь, кто мой муж? Он пилот гражданской авиации! Небо, романтика! Ну, кто из нас в юности не мечтал стать стюардессой?!
- Я точно не мечтала, - ответила Люба и ей показалось, что её голос прозвучал чрезмерно грубо. – Прости, Наташ, я правда очень занята.
- Ладно, иди уроки учить, - весело ответила Наташа, а Любе показалось, что сказала она это с нескрываемой издёвкой.
- Желаю хорошо отдохнуть. Пока… - сказала Люба и, не дожидаясь ответа, сбросила вызов.
«У всех жизнь бьёт ключом, - терзалась Люба. – Все куда-то летают, отдыхают, находят себе мужей, а я… Я всегда называла Пашу неудачником, но, похоже, что я такая же неудачница, как и он…»
Люба вздрогнула от звонка в дверь. Это была пицца, которую она заказала для Андрейки. Жизнь, хоть и треснувшая, возвращалась в свою обычную колею. Но что-то внутри надломилось. И Любе казалось, что это «что-то» уже не починить ни новым платьем, ни карьерными успехами, ни флиртом с недоступным начальником.
- Андрюш, а чем тебя кормит твой отец? – поинтересовалась Люба, глядя, как сын уплетает пиццу.
- По-разному… - пожал плечами мальчик.
- Ну, например: что вы вчера ели на ужин?
- Макароны по-флотски.
- Тебе понравилось?
- Есть можно, - без особого энтузиазма ответил Андрейка. – К нам в субботу должна была бабушка приехать. Вот она готовит – пальчики оближешь! Больше всего я люблю её оладушки с вареньем! Летом я обязательно поеду к бабушке, буду помогать ей в огороде, буду ягоды собирать, а потом вместе с бабушкой буду варить варенье!
- Я не уверена, что отпущу тебя на лето в деревню.
- Но почему, мам?
- Потому что я не хочу, чтобы ты жил в деревне! Нечего тебе там делать!
- Бабушка живёт в посёлке, а не в деревне, - поправил Андрюша так, как это всегда делал его отец.
- Какая разница! Для меня это – деревня! Ужасное место!
- А мне там нравится, мам. Отпусти меня, пожалуйста, к бабушке.
- До лета ещё полтора месяца. Вот начнутся у тебя летние каникулы – тогда и поговорим.
Люба смотрела на сына, который с таким жаром защищал скучный, по её мнению, посёлок, и чувствовала, как внутри закипает новое раздражение. Этот энтузиазм, эта любовь к простым вещам — оладушкам, огороду, варенью — были отцовскими чертами характера. Такими чужими для неё.
- Мам, отпусти хотя бы не на всё лето…
— Ладно, посмотрим, — отрезала она, отодвигая тарелку. — Иди мой свои жирные руки и садись за уроки.
- Я уже всё сделал.
- Русский тоже сделал?
- Там одно упражнение осталось. Ты мне поможешь?
- Помогу.
Андрейка вымыл руки и пошёл в комнату. Люба же стояла у окна, глядя на огни города. Звонок Наташи, её восторженные рассказы о муже-пилоте и Италии, будто раскалённой иглой прошлись по самому больному. Она ощущала себя на обочине этой яркой, стремительной жизни. Да, у неё была карьера, собственная квартира, но вечера с пиццей и проверкой домашних заданий казались таким жалким подобием настоящей, полноценной жизни.
— Мам, я готов, — позвал Андрейка, раскладывая тетради на столе.
Люба подошла, села рядом. Она механически проверяла упражнения, потом помогла сделать то, с которым Андрейка сам справиться не смог. Её мысли витали далеко. Люба снова представляла кабинет Кирилла Олеговича. Не его самого, а ту атмосферу спокойной, неоспоримой власти, которая его окружала. Его власть была данностью, такой недоступной для Любы.
— Мам, я совсем забыл! Мне ещё нужно стихотворение выучить! — голос Андрейки вернул её к реальности. — Проверишь?
Люба взглянула на учебник. «Буря мглою небо кроет…» Пушкин. Она вдруг с болезненной остротой вспомнила, как в школе сама учила это стихотворение. Потом, в более старших классах, сама мечтала о бурях, о страстях, о высокой любви…
- Мам, ты чего такая грустная? – спросил Андрейка.
- Просто я очень устала на работе.
- Ты отдыхай, мам. Ложись.
Люба легла на свою кровать и отвернулась к стене. На лице Андрейки отразилось лёгкое разочарование. Он молча взял учебник, выключил в комнате свет и пошёл на кухню, чтобы не мешать матери отдыхать.
Вдруг зазвонил телефон. Настя. Люба удивилась: с Настей они прекрасно общались на работе, но вне рабочего времени не созванивались.
— Что-то случилось, Насть?
— Люба, а ты ничего не потеряла? – весело спросила Настя.
«Я много чего потеряла…» - подумала Люба.
- Вроде бы нет… - вслух ответила она.
- Эх, ты, растяпа! Я нашла твой пропуск, он валялся на полу, возле турникета. Ты, видимо, так торопилась домой, что обронила его.
- Да, я даже не заметила, что потеряла его, - призналась Люба.
- Я сейчас нахожусь буквально в трёх остановках от твоего дома, могу занести, - предложила Настя.
— Не стоит беспокоиться, три остановки – это далеко, — ответила Люба. — Я заберу свой пропуск завтра.
- Никаких беспокойств, мой любимый сейчас катает меня на машине, может запросто к тебе подбросить.
Из кухни донёсся тихий, настойчивый голосок Андрейки: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…» Он учил стихотворение сам.
- Хорошо, Насть, подъезжайте, я сейчас спущусь вниз, - согласилась Люба. – Прости, на чай к себе пригласить не могу, квартира у меня однокомнатная, а сын уроки учит на кухне.
- Так я в гости и не набиваюсь. Давай, спускайся, мы скоро будем…
Любе не хотелось вставать с кровати, поправлять причёску, переодеваться и спускаться вниз, но у неё вдруг возникло жгучее желание посмотреть – на какой же машине катает Настю её жених.
- Мам, ты уходишь? – удивился Андрюша, увидев мать в прихожей.
- Я на пару минут, сынок. Приду – проверю, как ты выучил стихотворение.
- Хорошо, - улыбнулся сын.
Спустившись на лифте, Люба вышла из подъезда, огляделась. На битком забитой парковке одна машина стояла с включёнными фарами.
- Люба, я здесь, - помахала ей Настя и вышла из той самой машины.
Люба подошла ближе, она не разбиралась в марках машин, но было понятно, что машина не из дешёвых.
- Вот твой пропуск!
- Спасибо.
- Ну, мы поехали дальше кататься! – Настя прыгнула на переднее сиденье и из приоткрытого окна помахала рукой.
Люба вновь почувствовала себя на обочине жизни.
«Насте двадцать шесть лет, на пять лет меньше, чем мне. Что у меня было в её возрасте? Ни-че-го! Каталась ли я на подобной машине! Смешно! Мой муженёк катал меня на своей жуткой «копейке», доставшейся ему от отца. К этому времени во всей Москве, наверное, ни у кого такой рухляди не было.
Когда мне было 26, моему сыну было уже пять лет. Что я видела? Я ни погулять толком, ни пожить не успела – сразу погрузилась в рутину семейных забот.
Мои самые лучшие годы прошли. Что ждёт меня дальше – такая же серость?»
Люба присела на лавочку возле подъезда, задумалась. Точнее, в её голове не было ни одной мысли, она неподвижно сидела, глядя в одну точку.
- Мам, ты чего так долго? – из подъезда выскочил Андрюша.
- Ты как оказался на улице?
- Я вышел искать тебя, мамочка, ты же сказала, что уходишь на пару минут.
- Разве прошло больше?
- Прошло уже двадцать, мам.
- Надо же… а я даже не заметила…
- Мам, я стихотворение выучил. Читать?
- Да, читай.
Андрейка встал прямо, заложил руки за спину, как его учили в школе, и начал торопливо, на одном дыхании:
— Бу-ря мгло-ю не-бо кро-ет, ви-хри снеж-ны-е кру-тя… То, как зверь, она за-во-ет, то за-пла-чет, как ди-тя…
Его голосок, старательный и звонкий, резанул Любу по живому. «То, как зверь, она завоет…» Именно зверь внутри неё выл от унижения и злости. «То заплачет, как дитя…» А вот это – про неё сейчас, про это давящее чувство жалости к себе, от которого комок стоял в горле.
Дальше Люба не слушала, окончательно погрузившись в свои мысли.
Андрюша закончил и смотрел на мать в ожидании оценки. Лицо его сияло от гордости.
— Молодец, — выдавила Люба. — Очень хорошо выучил.
— Правда? — он радостно сел к ней на колени, обнял за шею.
В его глазах горел тот самый восторг, та самая жажда жизни, которую Люба в себе уже не чувствовала. Этот контраст между его лёгкостью и её тяжёлым, каменным состоянием был невыносим.
— Андрей, слезь, — резко сказала она, отстраняя его. — Ты уже большой, чтобы сидеть у мамы на коленях.
Мальчик сполз с её колен, его лицо вытянулось.
— Но почему?
— Потому что я устала! Потому что жизнь – это не одни развлечения! — она поняла, что кричит, но не могла остановиться. Всё, что копилось весь день – и равнодушие начальника, и раздражение на Пашу, и злость на удачливую Наташу, и зависть к Насте – вырвалось наружу. — Ты хоть когда-нибудь думаешь о чём-то, кроме игр? Взрослей уже!
Андрейка смотрел на неё испуганно и недоуменно. Нижняя губа его задрожала. Он ничего не ответил, развернулся и медленно побрёл к подъезду, сутулясь, как старик.
Люба осталась сидеть на скамейке. Эйфория от выплеснутой злости мгновенно сменилась стыдом, ещё более жгучим, чем всё предыдущее. Что она делает? Она орёт на своего ребёнка только потому, что её собственные иллюзии разбились о суровую реальность. Он-то здесь при чём?
Люба сидела ещё несколько минут, слушая, как где-то вдали гудит город, и с ненавистью глядя на огни окон, за которыми, ей казалось, кипела настоящая, правильная жизнь. Потом тяжело поднялась и пошла домой.