Иногда жизнь берёт и вдруг выворачивает всё наизнанку. Я, Ирина Васильевна, шла по парку, неспешно, как люблю. Осенний воздух — пряный, мутный, с редким золотом в листве. В руках тяжёлая авоська: яблоки для пирога, чуть в стороне — цокают каблуки Татьяны, соседки моей по дому.
— Ир, а ты чего такая сосредоточенная? — догоняет меня Татьяна, я даже вздрагиваю.
Я машу рукой, сдержанно улыбаюсь. Соседка обожает сплетни, а мне сейчас не до светской беседы. Но тут Татьяна вдруг замедляет шаг и с видом заговорщицы наклоняется ко мне:
— Ты слышала? Настя вышла замуж!
— Чья Настя? — не понимаю я, хотя у меня внутри всё обрывается.
— Да твоя, твоя! Я вчера на фотки в соцсетях набрела, шарахнулась — платье белое, жених, гости. Красивая такая...
Авоська вырывается у меня из руки и глухо шлёпается на асфальт. Я впервые в жизни не могу понять, что сказать. Как можно не пригласить на свадьбу родную мать? Для меня ведь Настя до сих пор девочка, хотя, знаю, ей уже тридцать три. В глазах — слёзы, в ушах — странный звон, ноги ватные.
Татьяна извиняется, бормочет что-то про неудобство. Я почти вслепую иду домой, не помню, как открываю дверь, как оказываюсь на кухне. Останавливаюсь — вокруг тишина. Мир, как будто, остановился.
Телефон молчит. В почте — тишина. Ни письма, ни даже открытки.
Сажусь к окну — смотрю на тонкие, тщедушные берёзки, что высажены вдоль дороги. Слезы катятся сами. Нет, не верю. Может, это ошибка? Может, девочка моя стесняется? А может… Что-то внутри давит, гложет — неужели я, её мать, заслужила такое?
Смотрю на старую фотографию в рамочке: Настя, ей лет шесть — косички, разбитые колени, в руке плюшевый заяц. Моя кровь. Моя боль.
И вот, впервые за много лет, мне остро, почти до потери воздуха захотелось услышать голос дочери.
Но номер остаётся неизменным — короткие длинные гудки и какой-то чужой голос: "Абонент не отвечает..."
Неделю я хожу, как во сне. Ночью просыпаюсь — подолгу слушаю, как тикают старые часы. Вспоминаю Настю маленькой, вспоминаю, как однажды она попросила купить блестящие туфельки… Не купила тогда: денег не хватало. Казалось, все эти годы я лишь старалась дать ей лучшее. Да, была строгой. Да, не всегда понимала, что у неё на душе. Но разве так не у всех?
Соседка Таня не ходит, летает — всё новости носит:
— Ир, ты с Настей говорила?
— Нет, не звонила, — отвечаю, глядя в кружку: чай давно остыл, а я всё перемешиваю ложкой сахар.
Мне кажется, что даже стены в квартире смотрят на меня с укоризной. Старые обои, кошка Маша сворачивается клубком под батареей — в доме, как и внутри меня, холодно и пусто.
Вечером звонит Зоя, сестра моя.
— Ир, Настя замуж вышла, а ты на свадьбе не была?
Голос у неё деликатный, но в каждой фразе — щупальце любопытства. Я бурчу что-то неразборчивое и быстро прощаюсь.
А ночь снова длинная, как поезд без проводника.
***
На следующий день я решаю: хватит сидеть. Надо что-то делать. Беру телефон, трясущимися руками набираю номер.
Пищит в трубке, а у меня в груди — молоточки из воспоминаний:
— "Мам, не твой век! Дай мне пожить так, как я хочу!"
Когда-то она кричала мне это. Только я не сдавалась, возилась с ней, вытаскивала из неприятностей, оттирала зелёнкой коленки, кормила, одевала. Всё сама.
Трубку после долгих гудков снимает женский голос:
— Алло?
— Это… Здрасьте. Можно… Можно Настю?
— Настя не может сейчас, — короткая пауза, — кто её спрашивает?
Я кладу трубку. Не могу превозмочь подступивший ком. Как будто кирпич вместо сердца.
***
На почту приходит письмо. Обычное, бумажное! Серый конверт, аккуратный почерк Насти:
"Мама, здравствуй. Пишу тебе так, потому что говорить не могу. Прости. Не могла пригласить тебя, не смогла… Я знаю, сколько было между нами всего — слёз, слов, обид. Я не хочу снова вспоминать то, из-за чего мы стали чужими. Ты ведь гордая, а я упрямая. Но ты — мама. И всегда будешь. Не держи на меня зла. Я счастлива. Андрей — добрый. Мы живём на улице Лесной. Если захочешь прийти — приходи. Я только прошу: не упрекай и не вини ни меня, ни себя. Просто… будь рядом, если сможешь. Настя."
Я читаю, как молитву. Несколько раз.
***
В окно лениво крадётся октябрьское солнце. Может быть, я действительно никогда не умела отпускать ошибки — ни свои, ни Настины. Может, сама виновата в этой глухой стене между нами?
Берусь за спицы — начинаю шарф. Для Насти. Нить тёплая, цвета морской волны, как в её любимом свитере. — Помнишь, как я связала тебе такой, Настя?
Но отвечаю только себе…
***
На следующий день подруга Лида приезжает с пирогом и поддержкой:
— Ир, ты только не реви, а? Всё образуется, поверь! Дочь у тебя хорошая, и муж у неё, говорят, тоже славный…
— Лид, легче сказать, чем поверить, — усмехаюсь я сквозь слёзы.
— А ты напеки пирогов да иди сама к ней в гости. Первый шаг — он всегда через себя. Но если не рискнуть — будешь вот так всю жизнь одна с кошкой сидеть.
А вдруг и правда? Неужели одна гордость дороже моего единственного ребёнка?..
***
Я слушаю, как по двору кто-то заводит мотор — молодая пара едет на дачу, смеются. Мне в груди — боль и зависть вперемешку со страхом.
А за окном хлопья снега, не по сезону — словно сугробы между мной и Настей не растаяли, а только ещё выросли за все эти годы…
Утро тихое, с дрожащим светом между шторами. Просыпаюсь и какое-то время не понимаю, где я. В голове — намотанное письмо, хоть перебирай его строчка за строчкой, как чётки. Всё кажется сном, но шарф на спицах — настоящий. Осталось совсем чуть-чуть.
Спускаюсь к подъезду, чтоб выкинуть мусор — и вижу, как соседка Таня на лавке трёт руки, будто печку разжигает:
— Ну что, пойдёшь к дочери?
Я только отмахиваюсь — мол, не к спеху мне куда-то спешить…
А внутри — тревожно: а вдруг Настя не ждёт? А вдруг… не простила?
День провожу, слагая план. Мысли скачут, как воробьи — перескакивают с "сделать первый шаг" на "ещё не время", с "я же мать" на "а вдруг она и не хочет меня видеть". Руки плетут — шарф всё длиннее, глаза на петлях, а в сердце — страх, будто идёшь босиком по снегу.
В воскресенье беру себя за грудки — иначе не решусь. Заматываю шарф, укладываю в сумку пирог, как советовала Лида, и записку — короткую, неловкую, всего три слова: "Я люблю тебя". Да, гордость ещё скребёт внутри, но кто, если не я?..
Снег, наконец, растаял, лужи прозрачные, на каждом шагу — отражение неба и ветвей. Дорога до Лесной совсем недолгая, а сердце барабанит, словно молодая снова.
Подхожу к дому, ищу нужную дверь — третья слева, с облупленной краской. Выхожу на лестничную клетку и секунду стою — слушаю собственное дыхание и как будто весь прошлый опыт проживаю заново: маленькая Настя на табуретке, Настя-подросток с обиженными глазами, Настя, исчезающая за чужой дверью.
Звоню. Долго. Время будто вытянулось в бесконечность.
Дверь открывает молодой мужчина, светлые волосы, тёплый взгляд.
— Вы… мама Насти? — голос чужой, но в нём тревога и радость напополам.
Я киваю, не решаясь сказать вслух.
— Я Андрей… Проходите, пожалуйста.
Квартира просторная, в окне гортензии, плед на диване, как у меня дома. Всё уютное, молодое, но не чужое.
— Настя! Твоя мама пришла!
И вот она выходит. Та самая Настя — взрослая, прямая, но в детских чертах — столько знакомого: родинка на скуле, ресницы, слипшиеся от слёз.
— Мама…
Молчание. Я не знаю, что говорить. Всё, что накопилось за годы, не помещается ни в одну фразу. Спрашивать "как дела" — глупо. Просить прощения — поздно? А может быть, никогда не поздно?..
Я вынимаю из сумки шарф, протягиваю ей, и шепчу совсем тихо:
— Замёрзнешь — надевай… Я всё равно люблю тебя, Настя.
Она тянется ко мне, и вдруг — слёзы, обнимашки, пряный запах волос дочери, всё так, будто мы снова дома, и ей семь лет.
Из кухни доносится запах пирога. Андрей хлопочет — ставит чайник.
— Мам, прости… Я боялась. Думала, ты не примешь…
— А я боялась потерять тебя навсегда, — говорю в ответ.
И в эти минуты — все обиды, все слова — становятся такими мелкими, что их бы и не было.
Окно настежь, весенний ветер гонит запах дождя. На душе тихо и тепло….
Мы сидим — я, Настя, Андрей. За окном начинают распускаться почки. Я вдруг понимаю: всё только начинается. Просто иногда и любовь, и прощение требуют самой простой смелости: сделать первый шаг.
Прошла неделя с того воскресенья. Знаете, порой кажется, что большие перемены случаются только в книгах или кино, но у меня — правда началось всё заново. Не с чистого листа, конечно… Но, трещины между мной и Настей начали заростать тонкой, но крепкой тканью новых слов и дел.
Кажется, я стала другим человеком — хотя снаружи всё по-прежнему: тот же чайник свистит на плите, тот же кот мурлычет по утрам, тот же дом с облупленной дверью… Но внутри — выросло нечто тёплое, настоящее. И вот сижу на подоконнике, смотрю на капли дождя, и впервые за долгое время ловлю себя на мысли: я не одна.
***
Вечер пятницы. Звонок — короткий, как раньше, когда Настя была девочкой и зову ужинать. У меня сладко ёкает под сердцем.
— Мама, привет… Ты как?
— Хорошо, доченька. Лучше, чем могла бы представить.
— Мы с Андреем хотим зайти. Можно?
Смеюсь, вытирая руки о фартук — вот ведь, спешу готовить пирог, словно в первый раз! Шарф, который я связала, теперь лежит на вешалке — Настя носит его к пальто, а когда прощаемся, всегда прижимает к груди.
***
В дверь звонят, заходят вдвоём, несут тортик, пахнут свежим дождём и удачей. Андрей сразу — к коту, Настя ставит чайник. Неловкость ушла куда-то: обсуждаем кино, вспоминаем прошлое, смеёмся над старыми байками. Несколько раз взгляд у Насти становится серьёзным, она словно хочет что-то сказать… Потом просто садится рядом, берет меня за руку — так, по-детски. Маленькая тёплая ладонь, которая так долго не решалась коснуться.
— Мам, — тихо. — Спасибо, что пришла тогда. Я много думала, всё в голове переворачивала…
— Доченька, это я должна благодарить. За смелость простить и за то, что позвала меня вернуться.
Пауза, будто время затаилось. Может, именно в этом и счастье? Не в громких словах, не в пышных праздниках, а вот в этом моменте — когда тишина между родными людьми уютная, не давит, а греет.
***
Поздно вечером провожаю их до двери. На лестнице слышится смех Насти, Андрей машет рукой. Дверь хлопает, а мне не грустно. Сердце шепчет — у нас теперь всё будет по-другому.
Я закутываюсь в свой старый халат, ставлю чай, сажусь писать письмо. Теперь — не Насте, а себе. Просто маленькое послание на будущее: не бойся быть первой, не прячься за обидами. Потому что всегда, сколько бы зим и весен ни миновало, мама — она всегда мама. И любовь, если её лелеять, прорастает даже сквозь самые толстые льды.
А там, за окном, в кустах бузины, снова закричала весна. Значит, жить дальше. Ждать, верить, прощать… и вязать новые шарфы.
****
Если этот рассказ тронул ваше сердце — обязательно напишите в комментариях, что вы почувствовали. Мне очень важно знать ваше мнение, каждая история оживает благодаря вашим откликам.
Поставьте, пожалуйста, лайк — так я буду понимать, что двигаюсь в нужном направлении. А чтобы не пропустить новые тёплые истории — подписывайтесь на канал. Впереди ещё много душевного, искреннего и родного.
Спасибо, что вы со мной!