Наверное, это бывает у многих семей, но признавать всё равно неловко. Уже почти три года мы с Андреем и Леной встречаемся только из-за... да. Дачи. Той самой, деревянной — с кособоким крыльцом и облупившимися ставнями, где все лето бабушка пекла пироги, а под вечер воздух такой густой, полный запаха трав и сизого дыма от костра… Сейчас всё это осталось в воспоминаниях, как старая фотография: тёплая, тронутая желтизной.
А теперь — как начинаешь думать о даче, сразу внутри сжимается. Вот и сегодня: звоню Андрею, чтобы договориться насчёт очередной встречи. Набираю номер, слушаю короткие гудки… холод, как из погреба.
— Алло, — чуть хрипловатый голос.
— Привет, Андрей, — говорю тихо. — Слушай, надо бы собраться, с Леной созвониться. Ну, сами понимаете — по даче опять вопросы.
Пауза. Помню, он вздыхает, будто тяжёлый чемодан поднимает.
— Лид, ну, если надо — давай. Мне всё равно.
"Всё равно…" — эхом отзывается у меня внутри. Когда-то мы могли болтать часами — про кино, про учёбу, даже планы на будущее. Где-то это всё потерялось между маленькими и большими неприятностями. Знаю — ему тоже тяжело, просто он не из тех, кто станет расспрашивать о делах и чувствах. Даже о жене своей, Ольге, как-то рассказывал, будто невзначай.
Елена… Здесь другая история. Она — моя младшая сестра, вечная обида в глазах, будто в доме всегда кому-то не хватало тёплого хлеба, и это была почему-то именно она.
— Лида? — резкий голос в трубке. — Всё опять из-за этой дачи? Ты же знаешь: я не могу в этот четверг, работой загружена. — Потом коротко: — Но если надо, приду. Только — быстро.
Не спорю. Уже давно не спорю. Знаете, иногда кажется: мы и есть просто — три взрослых человека, чужие, склеенные желанием "всё разделить честно". Больно, неловко… Не потому что делим имущество, а потому что ничего другого, похоже, уже не осталось.
Я собираю эти голоса в себе: Андрей безразличный, Лена раздражённая, немного себя — утомлённую, упрямую, всё ещё надеющуюся на что-то.
В тот вечер, когда я, в третий раз обмотав шарф, вышла в темноту к остановке — домой ехать не хотелось. Долго прогуливалась мимо домов, смотрела на чужие окна — в одних отражался свет, в других — синие плоские тени. Может, где-то за стеклом тоже делят старое, ненужное добро, перекрикиваясь и кривя лица…
Я думала, что будет, если положить трубку и больше не задумываться — ни об этих встречах, ни о даче, даже не заводить разговор о смерти мамы.
Но понимала: пока не решим — тянуться будем друг за другом, как холодные тени от одинокой лампы. И дача — наш последний повод не стать совсем чужими.
На следующий день я всё-таки набрала Лену. Признаться, хотелось отложить ещё хотя бы час — но нельзя, слишком много накопилось вопросов. Секунды тянулись, как нитка — может, не возьмёт? Трубку она подняла на четвёртом гудке, усталым голосом:
— Лида, привет. Уже что-то случилось?
— Нет, Лен, просто опять надо встретиться. С Андреем созванивались — по даче вопросы.
Небольшая пауза, словно Лена вздыхает в мою трубку.
— А помнишь, — неожиданно говорит она, — как мы там все вместе ночевали, когда свет отрубили? Папа в керосиновой лампе фитиль... и у всех носы чёрные, ты смеялась до икоты.
Я улыбнулась — впервые за долгое время.
— Помню. Ты маленькая была — всё норовила под кровать залезть, а Андрей грозился на чердак лазить…
— А теперь вот, — перебила Лена, — только и встречаемся, чтобы посчитаться, кто когда косил, кто за крышу платил. Зачем нам эта дача, Лид? Может, разобрать её, продать — и не мучиться?
Колючая волна внутри — боль, почти злость.
— Лена, — сказала я тихо, — нельзя всё одним махом… Не всё измеришь деньгами.
Она промолчала — и мне подумалось, что где-то в её тишине прячется наша общая усталость.
Мы встретились вечером после работы. Вечер был студёный, пахнувший уже осенью. Я зашла в кафе первой, заказала по чаю с лимоном. Андрей явился точно в срок: пальто наискосок, глаза уставшие. Потом пришла Лена — щеки подрумяненные, губы поджаты.
— Ну что, давайте покороче, — усмехнулся Андрей, доставая бумаги. — Вот, тут смета за крышу. Тут — за газонокосилку. Делить, судя по всему, всё — до рубля.
Я взглянула на сестру. У неё руки дрожали — или показалось?
— А дача… Как будто мы её не делим, а сами себе что-то режем.
— Может, и режем, — выдохнула Лена.
Молчание. Лёгкий звон чашек вокруг, чужие разговоры. Всё чужое, кроме этой нашей рыжей боли.
— Я помню… — вдруг начал Андрей, будто сам удивился, — всё лето с отцом крышу чинил. Мама жаловалась, что ягоды в пирогах кислят. Думал, ничего не ценится, всё само собой. А теперь…
— А теперь — просто надо делить, — резко сказала Лена, будто отрезала нить воспоминаний.
Я злилась. Злилась на сухость этих разговоров — на то, что всё свелось к квитанциям и "честности". Больно признавать: когда-то мы были семьёй — а теперь бумажки важнее.
— Можно я спрошу? — отозвалась вдруг я. — Вот скажите, если бы не дача, мы бы вообще увиделись? Позвонили бы просто так?..
Никто не ответил. Андрей смотрел в окно, Лена — себе на руки.
— Всё всегда крутилось вокруг имущества, да… Но всё равно — если продадим, что дальше? Прошлое не вернёшь, да и друг друга тоже…
— Ну почему, — возразил Андрей, криво улыбнувшись. — Может, наоборот? Освободимся — и легче станет.
— Только для кого? — спросила Лена, совсем тихо.
Мы молчали, смотрели каждый в свои чашки. Так сидели минуты три или двадцать — кто считает.
— Нам всё равно надо принять решение, — напомнила я наконец. — Приедем на дачу в воскресенье? Посмотрим, что и как.
— Поехали, — сказал Андрей.
Лена только кивнула. Мне показалось — она сейчас заплачет, но сдержалась.
Мы допили чай, разошлись по своим домам. В голове вертелось: неужели только имущество цепляет нас друг за друга? Или всё-таки есть что-то глубже — чего мы сами себе не разрешаем понять?
А за окном уже шёл дождь. Такой, знаете, когда улицы сливаются в одно полотно. Я прижала ладонь к стеклу, чувствуя себя ни то детям, ни то совсем чужой.
И вот так — по капле, по чеканному слову — мы становились друг другу ближе или дальше. Снова и снова, будто та самая крыша, под которую нельзя укрыться от собственного холода.
В воскресенье утром город выглядел так, будто кто-то стёр с него все краски — только сизый туман, мутные лужи да голые деревья. В электричке мы сидели втроём: каждый с телефоном, каждый — в своём маленьком мире. Я смотрела на пробегающие поля, вспоминала, как мальчишкой Андрей бегал по ним с корявой рогаткой, а Лена таскала за ним по бурьянам свой велосипед. Даже тогда, когда ссорились — зато были рядом, одной семьёй, одной тайной.
Дача встретила нас скрипом ворот. Деревянная веранда посерела, яблоня склонилась — лет двадцать ей, а уже устаёт. Я пошла сразу к дому, не разуваясь: в пыльных окнах отражения не было — только тусклый свет. За мной ворчливо шагал Андрей, а Лена задержалась у старой лавки: погладила по мху — как по голове мамы.
— Ну что, — буркнул Андрей, вытирая лоб, — кому какая часть? Я бы себе сарай взял — инструмент оставить.
— А я тогда огород, как всегда… — отозвалась Лена и мельком на меня глянула, — Лида, тебе что?
Я рассмеялась вдруг — не удержалась.
— Мне? Я бы взяла лето. И покой. И мамино варенье, если осталось.
Словно всё застывает на миг: даже ветер утих.
— Лида… — пробормотал Андрей, — а ведь правда, только детство делить не получится.
Мы замерли рядом, растерянные, словно втроём на палубе маленького корабля, который вот-вот должен пойти ко дну.
Я открыла дверь, впустила свежий холодный воздух в сени. Внутри пахло яблоками и свечным воском — папа так и не вынес свечи за шкаф. За столом всё те же стулья: шатающиеся, скрипят, но всё держат.
— Я не могу просто так… вот так, по кусочкам, — сказала по-настоящему вслух только сейчас, без злости и обиды. — Давайте не спешить продавать. Давайте поживём этим местом ещё год? Вспомним. Приедем в августе на пироги. Я обещаю, что буду косить газон — если надо, всё лето.
— А если мы не выберемся? — хмурится Андрей, хотя в глазах искрится что-то детское, знакомое.
— Нет, — вдруг вмешалась Лена, — я приеду. Даже если от работы упаду, приеду. Вот если бы мама услышала — посмеялась бы над нами. "Ой, да вы, ребята, ничего толком и не поделите, потому что не умеете по-настоящему терять".
Вдруг стало тепло. Медленно, тревожно — как солнечный пятак на стенке.
— А знаете, что? — продолжил Андрей. — Устроим генеральную уборку? Сварим вкусный компот, переберём старые вещи. Пусть эта осень будет нашей мирной.
Лена тихо рассмеялась: — Точно, а заодно отыщем мамин синий сарафан, может, она его не зря берегла.
— И зовём Надьку с соседнего участка, — вставила я, — а то она давно ждёт моего фирменного пирога.
Мы переглянулись: впервые за долгие недели я почувствовала — между нами не трещина, а тонкая крепкая нить, как верёвка, которую мы все трое держим.
А дождь — тот самый, сентябрьский — застучал по крыше. И дом будто ожил: в каждом углу зашуршали воспоминания, а за окнами, наконец, засветило.
Я тихонько прошептала: "Спасибо".
— За что? — удивился Андрей.
— За это, — ответила я, — за то, что смогли остаться вместе хотя бы ещё чуть-чуть.
— Знаете, — вздохнула Лена, — может, ничего так и не поделим — зато сохраним главное.
Разве не этого мы искали?
Весна пришла неожиданно — как новая надежда. Ещё вчера был снег по колено, а через неделю у забора проступили первые крошечные подснежники. Мы всё тянули с решением — не продавали, не делили дом, будто опасались: стоит сделать последний шаг — исчезнет и нить, и запах яблок, и смех за столом.
Первые тёплые майские вечера я приехала на дачу одна. Долго стояла — слушала, как скворец что-то обсуждает в скворечнике над чердаком. У крыльца в углу, где всегда стояли мамины сапоги, расцвёл первоцвет. Я осторожно, почти бережно вошла в дом: воздух не изменился — всё те же занавески с солнечными кружками, всё тот же треск половиц.
Потом подтянулись Андрей с Леной. Он с баулами и дрелью, она — с огромной коробкой пирогов. Я увидела, как Лена, не разуваясь, бежит сразу к кухне, распахивает ставни и вздыхает:
— Вот же воздух… Никакие квартиры так не пахнут.
Андрей небрежно швыряет инструмент на веранду, хмыкает:
— Что делаем первым делом? Грядки или чай?
— Чай! — этот голос здорового упрямства, детский и матери одновременно, — всегда сначала чай.
Мы устроили настоящий пир: душистый самовар, густое варенье, ароматный хлеб, который Лена испекла сама. Надо было видеть, как мы все трое старались: Андрей обкапывал старые яблони, я собрала набор веточек для букета, Лена возилась с маминым рецептом пасхального кулича.
И к вечеру… я вдруг остро поняла: дом жив. Живёт тем, что мы рядом. Не адресом, не участком на кадастровой карте, а именно вот этим — нашими шутками, смехом, запахом кофе.
Наверное, мы все боялись остаться чужими, потеряться друг для друга, если дачи не станет. Но теперь специального повода приезжать и не требовалось — просто хотелось быть на месте, где столько раз были счастливы.
***
Летом к нам зачастили внуки — шумные, босые, вечно голодные. Андреев Мишка каждое утро заглядывал на чердак: вдруг там осталась папина коллекция солдатиков. Ленина Анечка разбила почти все миски в доме, вытирая пыль с подоконников, но мы только смеялись.
Однажды Лена села рядом со мной у костра, бросила в пламя сосновую шишку. Огонь быстро проглотил её, оставив только крепкий жар.
— Хорошо, что не продали, — тихо сказала она. — Мамина радость была в таких вечерах, я теперь понимаю.
— Да, — кивнул Андрей, присаживаясь, — папа бы сказал: «Берегите не дом — берегите встречи».
И тогда я почувствовала вдруг: мы не просто семья — мы снова друг для друга родные. Даже если одно окно потускнеет или трещина появится в стене — пока есть чайник на плите и тех, кто его заварит, этот дом будет жить.
***
Осенью мы снова собрались все — на день памяти мамы. Принесли фотографии, заварили компот из тех самых яблок, которые ещё под деревьями лежали. Никто не вспоминал про делёжку, про отчёты и нотариусов.
Вдруг Андрей сказал:
— А оставим всё как есть, да? Будем приезжать — кто когда сможет. Пусть этот дом сам решает, что ему быть: нашим убежищем, местом встреч или напоминанием — какими мы были, есть и будем. Я только кивнула. Слова были лишними.
***
В окно тихо постучал вечерний ветер. И я подумала:
— Вот оно, счастье. Простое. Не делится ни на три, ни на сто частей.
Мама с папой в нас верили — даже больше, чем мы сами.
****
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца!
Если вам близки такие истории, пожалуйста, напишите пару слов в комментариях — мне всегда очень важно ваше мнение.
Ставьте лайк, если рассказ откликнулся, и не забудьте подписаться на канал: впереди ещё много душевных историй, которыми так хочется делиться именно с вами.