Глава ✓ 224
Начало
Продолжение
Разумеется, Николай остался со своей благоверной!
Кому как, а опыта родовспоможения у него, боевого хирурга-оператора, ещё не было, а лишних знаний, господа, не бывает. Тем более, грех не воспользоваться замечательной возможность отдохнуть на природе: он много ездил верхом, знакомился с укладом деревенской жизни.
Многочисленные деревенские обязанности не тяготили его: ему было интересно проследить, как жнут пшеницу и рожь, обмолачивают и ссыпают зерно в рогожные мешки. Учился собирать и солить грибы. Варка варенья привела его в поистине детский восторг - он как будто снова вернулся в далёкое детство.
Маше очень не хватало верховых прогулок, она с тоской вспоминала прошлогодние охотничьи вылазки с бодрящим ветром, ароматом листвы и хвои, азартом погони и пикниками на природе.
Но тут муж был неумолим: никакого риска. Вместе с отяжелевший женой они часами прогуливались по лесам, собирая землянику, лакомясь малиной и орехами, наслаждаясь.
С удовольствием знакомился Николай Фёдорович с местными помещиками и участвовал во всех обедах, чаепитиях, рыбалках и охотах. Гуси, утки, зайцы, тетерева и прочая мелкая пернатая дичь с правобережной болотистой стороны Волги приятно разнообразили мясной стол, а заячий, беличий и лисий меха шли на пошив домашней обуви и теплых шуб для хозяев и будущего ребёнка.
Окрепшая на молоке, сливках и ржаном хлебушке, Маша родила легко: всего-ничего - ночь миновала, как раздался крик младенца в комнате, которую было велено не просто помыть, а кипятком ошпарить.
Крохотная девчушка крепко сжимала крохотные кулачки и яростно оглашала криком окрестности. Окрещённая Анной-Генриеттой, второе имя - в честь рано ушедшей сестры Николая, она только и делала, что ела, спала и пачкала пеленки, как младенцу и положено. Золотистый вихор на макушке предрекал, что волосами юная Арендт удалась в матушку, Маша молилась, чтобы чудесный синий цвет глаз не изменился, и тогда девчушка будет истинной красавицей.
Это женщины рассматривают в сопернице форму бровей, увет глаз и волос, изгиб фигуры и её полноту, черты лица и тембр голоса. С мужчинами всё проще: в их голове складывается общая картина. Вот сразу весь облик!
А дальше только химия: нравится - не нравится. А потому дружить с мужчинами можно, а вот заставить его полюбить, изменив в облике своём что-то одно - нет.
Расцеловав обожаемую супругу и дочь в щечки, отец семейства отбыл на службу, а Маша и Генриетта остались зиму зимовать здесь, близ Волги. Но уже после Рождества полетели в Петербург озабоченные письма.
Что-то с Анной-Генриеттой было не так. Девочка не реагировала на громкие звуки и голос матери, если находилась не на её руках, редко плакала и была удивительно спокойным малышом.
"Подскажи мне, душа моя, Николенька, сто́ит ли везти Генриетту по весне в столицу? Сам знаешь, что тут ребёнку будет покойнее расти на приволье, чем в столице, с её климатом, скученностью народа, чахоткой и нашей больницей. Мы оба не простим себе, если с малышкой случится то же, что произошло прошлой весной с нами обоими.
Генриетта растёт, улыбается и это самый чудесный ребёнок на свете. Я понимаю, что все матери говорят имено так, но для меня она - звёздочка ясная, яркая и звонкая. Она очень любит, когда я пою. В отличие от иных младенцев, засыпающих под пение, она выпрастыаает ручку из свивальника, кладёт мне её на шею или грудь и внимательно слушает. Это так трогательно.
Как ты себя чувствуешь, душа моя? Не переутомляйся на службе, уж я то знаю, что ты способен стоять у стола операционного часами напролёт. Береги себя.
И всё же, посоветуй, Николушка, оставлять ли Генриетту здесь или всё же возвращаться вместе с ней?
P. S. Прости за столь краткое послание. Обещаю тебе, что исправлюсь. Беру уроки музыки у кормилицы Генриетты - эта женщина - виртуоз в игре на гуслях. Обещаю, что привезу её в Петербург - она произвелет фурор в столичных салонах.
Прощай, душа моя. Остаюсь навечно твоя Марья."