Все главы здесь
Глава 71
Надя долго ворочалась, никак не могла заснуть — сердце билось от пережитого расставания и предстоящих перемен.
Наконец, решив выпить чаю, она тихонько вышла из комнаты. В кухне горел свет.
Мама и Кирилл Андреевич сидели рядом, и в тот самый миг, когда Надя шагнула через порог, он наклонился и поцеловал Таню. Нежно, трепетно, будто боялся спугнуть.
Надя застыла, потом улыбнулась и засмеялась:
— Ого! Вот вы и попались. А я-то думаю, чего вы тут шепчетесь. Так вот оно что!
Таня вспыхнула, как девочка, отстранилась, но Кирилл Андреевич не отпустил ее руки.
— Мы ничего не будем скрывать, Надюш, — сказал он просто. — Мы с твоей мамой решили попробовать жить вместе.
Надя прижала ладони к щекам:
— Мама! Вот это да! Да я так рада! Какие вы молодцы! Только… вы бы видели сейчас свои лица. Как подростки, честное слово!
Все рассмеялись, и напряжение мигом ушло.
— Ну что ж, — подхватила Надя, озорно сверкнув глазами. — Получается, у нас впереди три свадьбы!
— Три? — удивилась Таня. — А чья же третья?
— Ну, мама! Лева с Анжелкой, конечно! — выпалила Надя.
Все снова засмеялись, а Кирилл Андреевич кивнул:
— Вот это было бы здорово. Представляете — три свадьбы в один день!
— На кораблике! — вдруг мечтательно сказала Надя. — На Оби, чтобы и волна, и закат, и музыка. Ах, красота какая будет!
Таня покачала головой, но в ее глазах блестело счастье.
— Мечтательница ты моя… Но кто знает, кто знает. Может, все так и выйдет. Это же, наверное, так дорого?
И в этот момент каждому из них стало ясно: мечты вдруг начали сбываться одна за другой.
— Непременно на кораблике, — повторила Надя, воодушевленно размахивая руками. — Представьте: белоснежные скатерти, цветы повсюду, оркестр играет что-то легкое, вальс или джаз… Мы с Олегом первые танцуем, потом вы, потом Анжела с Левой!
— Ага, — подхватил Кирилл Андреевич, улыбаясь. — А мы с Таней как выйдем, и все ахнут: мол, и не думали, что это возможно! Особенно про меня.
Таня вспыхнула, но рассмеялась:
— Ишь, ахнут! Да и ладно, пусть ахают.
— А потом, — продолжала Надя, — закат, солнце прямо в воду опускается. Мы все на палубе, ветер в волосах, бокалы звенят… Ну прямо кино!
— Еще салют, — добавил Кирилл Андреевич, подыгрывая. — Чтобы над Обью разноцветные огни.
— И музыка! — подхватила Таня. — Чтобы весь берег слышал и завидовал.
Они втроем засмеялись, и смех у них был легкий, как будто действительно где-то впереди ждало именно это — корабль, музыка, закат и счастье, которое вдруг стало казаться возможным.
Надя, все еще смеясь, налила себе чай и вдруг заметила: у мамы блестят глаза. Но то был не смех — то было что-то иное.
Таня сидела, прижав ладонь к губам, и не выдержала — слезы потекли сами собой, горячие, освобождающие, будто вымывающие всю прежнюю тоску и одиночество.
— Мам, ты чего? — шепнула Надя, настороженно заглядывая в лицо.
А Кирилл Андреевич, уже не смущаясь, обнял Таню крепко, надежно, так, как не обнимал ее никто с тех пор, как погиб муж.
— Это от счастья, — тихо сказал он, глядя в глаза Наде поверх головы Тани. — Наконец-то — от счастья.
И Таня, прижавшись к его плечу, всхлипнула и почувствовала, что можно не держаться одной, и не опираться на плечо хрупкой дочери, а можно довериться мужчине и жить иначе.
Надя радовалась за мать: она больше не одна. И пусть хоть сколько продлится это счастье.
Все то, что раньше казалось привычным — вечерние звонки подругам, чтобы унять тоску, тихие вздохи на кухне, пустая половина кровати — останется в прошлом.
Теперь у мамы есть человек, который будет ждать ее, а она его, беречь, смеяться, шутить, поддерживать.
И вместо ревности или тревоги Надя ощутила только радость и облегчение.
— Мам, — сказала она мягко, подходя ближе. — Ты заслужила это счастье.
Таня подняла на дочь глаза, полные слез и света, и кивнула.
А Кирилл Андреевич, крепче прижимая ее к себе, произнес:
— Я обещаю, Надя, я сделаю все, что смогу, чтобы твоя мама никогда больше не плакала от горя. А если только от радости и совсем чуть-чуть.
…Пошла первая неделя после отъезда Олега и Анжелы.
Жизнь в Новосибирске снова вернулась в свои берега: утренние сборы на курсы, зубрежка, занятия, редкие прогулки в парке.
Надя продолжала ходить на занятия — сидела на своем месте рядом со Светой, слушала лекторов, делала записи, практиковалась, и у нее неплохо получалось.
Все было будто как раньше, но ощущение праздника, что держало ее на крыльях еще недавно, потихоньку растворялось в серых буднях.
Любовь Петровна встречала ее так же приветливо, как и прежде: мягкая улыбка, внимательный взгляд, ласковое слово.
Но все же… где-то глубоко внутри Надя ощущала, что эта улыбка не до конца настоящая, что за ней — недосказанность, как будто тень, которую нельзя поймать и объяснить.
И иногда, когда Любовь Петровна чуть дольше задерживала взгляд, Наде казалось, будто ее пронизывают насквозь, будто ищут ответ на вопрос, который она и сама не знает.
…Как-то вечером, возвращаясь домой с работы, Любовь Петровна услышала звонок мобильного. Она достала телефон из сумки — звонил Роман.
— Любаша! — его голос звучал низко, чуть насмешливо. — Можем сегодня увидеться? — то ли спросил то ли сообщил он.
Любовь Петровна расплылась в улыбке:
— Привет, Рома. Можем.
— У меня разговор к тебе. Серьезный.
Она замедлила шаг, оглянувшись по сторонам, будто боялась, что кто-то услышит.
— Сегодня? — переспросила она.
— Именно. Ты ведь не откажешь?
— Хорошо. Приходи, жду.
Она убрала телефон обратно в сумку и пошла дальше, с едва заметной улыбкой на губах. Снова встреча. И снова то чувство, что все в ее руках — и судьба сына, и судьба этой девчонки, и ее собственное будущее. Ведь Рома что-то нарыл. Она это чувствовала.
Придя домой, Любовь Петровна вновь устроила настоящий ритуал. Шелковый халат, уже другой, новый, купила на днях. Дорогие духи, бокалы на столике, шампанское — все было подготовлено заранее, будто она не замужняя женщина, а служительница притона, ждущая своего клиента.
Когда раздался звонок, она мгновенно оживилась, вздрогнула, будто школьница, пойманная на шалости.
Но стоило Роману переступить порог, никаких приветствий, никаких слов — их словно магнитом потянуло в спальню.
Он даже не успел снять пиджак: поцелуи, жадные руки, неловкие шаги по коридору.
Смеясь своим низким смехом, она сбросила халат прямо на ходу, не стесняясь своей наготы, а он, прижимая ее к себе, словно тащил добычу.
Все это было поспешно, грубо, лишено нежности. Они падали на постель, как на арену — без уважения, без тепла, — только жадность и похоть.
И в этом стремительном слиянии не было ни любви, ни даже обычной ласки. Было только блудное, отвратительное сожительство, которому она отдалась с готовностью, будто в этом и заключался смысл ее жизни.
Спустя время, Роман, откинувшись на подушки, потянулся за пиджаком, вынул сложенные листы бумаги и усмехнулся:
— А я не с пустыми руками. Прибыли сведения из Княжеска.
Любовь Петровна, поправляя волосы и даже не думая прикрыться, наклонилась к нему:
— Ну? Что там? Давай выкладывай.
Он слегка помахал листами, словно дразня ее:
— Все, что удалось нарыть про твою будущую невесточку.
Продолжение
Татьяна Алимова