В коллективной памяти советская эпоха часто предстает идеальной винтажной картинкой, залитой мягким светом ностальгии. Это был золотой век, «самое читающее поколение» в истории: люди с горящими глазами в очередях за собраниями сочинений, библиотечные абонементы в каждом кармане, интеллигентные герои на экранах, изъясняющиеся сложными литературными оборотами. Из этого образа тщательно вымывалось одно — грубая, живая, нецензурная ткань повседневной речи. Возникает ощущение, будто миллионы людей общались исключительно цитатами из Пушкина и Горького.
Но за этим парадным фасадом, в заводских цехах, армейских казармах, дворах-колодцах хрущевок и дымных рюмочных, бушевал другой, невероятно мощный языковой океан. Существовал не один советский язык, а два. Официальный — для книг, кино и партсобраний. И реальный — для жизни.
Официальная культура создавала безупречный лингвистический идеал. Его каноны формировались школьной программой, великой русской классикой XIX века и тщательно отцензурированной советской литературой. Герои фильмов Эльдара Рязанова или Леонида Гайдая могли быть комичными, неудачливыми, но их лексикон оставался подчеркнуто чистым, почти стерильным. Матерное слово в кино было знаком абсолютной маргинальности, концом социальной жизни персонажа. Да и сложно вспомнить матерные слова в советских фильмах, ну разве только из эпохи 80-х годов. Государство через культуру пропагандировало не просто грамотность, а высокоморальную чистоту речи как отражение «здорового духа» социалистического общества.
Возникает лишь один вопрос к этому идеальному прошлому: Если все были настолько высококультурными, откуда же появились все те постсоветские люди, общающиеся благим "трехэтажным"?
В том то и дело, что жизнь всегда богаче любой пропаганды. Реальная языковая картина была куда более сложной и многослойной. Как метко заметила одина читательница, под моей статьей о нашем «великом и могучем», обсценная лексика была структурной частью определенных социальных сред. Она функционировала как свой код, свой способ выпустить пар, как форма коммуникации.
Существовали целые «заповедники» мата. Армия, где он был не просто речью, а элементом иерархии и ритуала. Заводские цеха и стройки, где физический труд и эмоции требовали «пробивного», мощного выхода. Тюрьмы и лагеря, породившие свой собственный язык — феню, целиком построенную на блатной романтике и мате. И, конечно, те самые дворы и пивные, где велись «дискуссии на непереводимом языке».
Ключевым отличием было не отсутствие мата, а наличие жесткого, невидимого, но всеми понимаемого барьера. Это была классическая советская «двойная мораль», примененная к речи. Люди прекрасно знали оба регистра и виртуозно переключались между ними в зависимости от контекста: на партсобрании — один язык, в заводской курилке — другой; дома при детях — один, в гараже с друзьями — совершенно иной.
Этот внутренний цензор был невероятно силен.
История читательницы, «девочки-бабочки», пришедшей после института в солидную организацию и услышавшей от женщины-мастера вместо «я устала» иной, более выразительный глагол, прекрасно иллюстрирует этот культурный шок. Мат не был публичным. Его не использовали при детях, в общественном транспорте или в магазине. Случай, описанный той же читательницей, когда сегодня молодой человек без стеснения материт кассиршу при посторонних, в СССР был бы немыслим для человека, не являющегося откровенным маргиналом.
Сатирическое стихотворение Александра Иванова «Обучение устному» — это идеальная аллегория всей ситуации. Герой-интеллигент, мастер «письменной части», чтобы постичь «народную речь», вынужден идти не в библиотеку, а «в толпу у пивной». Его открытие — «Вот где устная речь многоцветная!» — заканчивается закономерно: «поставлен на учёт в райотделе милиции». Само государство карало за стирание этой границы между двумя мирами.
"Шёл вчера я в толпе городской,
Показалось мне, трезвому, грустному:
В разношерстице речи людской
Разучился я русскому устному".
Сердцем чувствую: что-то не так.
Стало ясно мне, трезвому, грустному:
Я по письменной части мастак,
Но слабею по русскому устному.
В кабинетной работе я резв
И заглядывал в энциклопедии,
Но далёк от народа и трезв —
Вот причина подобной трагедии.
Нет, такого народ не поймёт,
Не одарит улыбкою тёплою...
И пошёл я однажды в народ
С мелочишкой в кармане и воблою.
Потолкался в толпе у пивной —
так мечта воплотилась заветная.
И, шатаясь, ушёл: боже мой,
Вот где устная речь многоцветная!ё
Что ни личность — великий знаток,
И без всякой притом профанации.
Слов немного — ну, может, пяток...
Но какие из них комбинации!
Каждый день я туда зачастил,
Распростясь с настроеньями грустными,
Кабинетную речь упростил
И украсил словами изустными.
У пивной мне отныне почёт,
А какие отныне амбиции!
И поставлен уже на учёт,
На учёт в райотделе милиции."
Александр Иванов «Обучение устному»
Что в итоге? Ностальгический миф о культурном СССР не лжив — он просто неполон. Это была эпоха жесткой языковой сегрегации. Исчез именно тот внутренний цензор, то понимание контекста и уместности, что сдерживало поток брани в публичное пространство. Мат, вырвавшись на свободу из своих «резерваций», сегодня заполняет собой всё, утрачивая былую «затейливость» и силу.
Советский человек был билингвом. Он свободно владел и языком социалистического реализма, и языком народной, подчас грубой, но искренней жизни. И понять его настоящий, не кинематографический портрет, можно только если слушать оба эти языка одновременно. В их диссонансе и скрывается подлинный звук эпохи.