Дисклеймер: этот рассказ был написан год назад в рамках конкурса «Новая Фантастика 2025». Рассказ получился весьма сумбурным и отдающим графоманией. В прочем, на графомании строится всё моё творчество.
Парфюмерная лавка работает уже четыре сотни лет, если не больше. Мой дедушка говорит, что эта лавка видела по меньшей мере пять поколений своих владельцев. Эта лавка с самого моего младенчества является источником лучших из моих воспоминаний.
Первое моего воспоминание из детства – эти полки, на которых ровными рядочками стоят бутылочки с помпами, напоминающими сердечную мышцу. Стоит ей сжаться – по трубке-сосуду побежит живая, наполняющая подсознание яркими красками благовонная жидкость. Запах из этих флаконов ощущается не в носу: осознание этого запаха формируется где-то глубоко в затылке и растекается в черепной коробке, даря ощущение моря, леса, затхлого подземелья, страха, спокойствия, бесконечного счастья… От этих духов я иногда забываю, сколько пальцев у меня на руках.
Мой дедушка – парфюмер. Он владелец лавки и один в ней работает. Как я к нему ни зайду, он стоит за стойкой, удерживая ловкими морщинистыми пальцами склянки, пипетки, неведомые цветки, сверкающую пыльцу или закупоривает очередную баночку для заказчика.Будучи обычным двуруким мальчиком, я всегда поражался, как мой дедушка как у моего девушки вырастали новые руки, как он их изгибал, вытягивал, как осьминожьи щупальца, а потом стягивал обратно в две совершенно обыкновенные, сухие и тёплые, человеческие, чтобы отпить горячего чая или обнять меня, пришедшего, как всегда, очень вовремя. Он всегда доставал из закромов какую-нибудь новую траву, цветок или жучка, предлагал мне угадать, в какой сон они погрузят, и, если я угадывал, позволял мне самому придумать состав новых духов. Их он обязательно заливал в самые красивые флаконы, дарил им самые красивые сердца-помпы, а после давал мне россыпь золотых монеток на какао (всегда хватало ещё на булку сверху, мы об этом оба знали).
Когда мне было тринадцать, умерли мои родители. Песчаная тропа жестока, золотистые манты кровожадны и беспощадны. Дедушка забрал меня к себе. Я видел, что он тяжело переносил их смерть, но он делал вид, что всё в порядке. Я знал, как тяжело дедушке, ведь я сам испытывал такую же боль, но мы не обсуждали эту потерю с похорон моих родителей, да и их самих вспоминали только в праздничные вечера, когда нас двоих в доме становилось слишком мало.
– Твоя учительница жалуется. Снова уроки прогулял, а говорил, что уроки отменили.
«Вот же старая грымза», – подумал я про себя, а вслух сказал:
– Мне школа не нужна. Я у тебя в лавке работать буду, когда вырасту.
– Я тебя без образования не возьму. Неучам нечего делать в парфюмерии грёз.
Очевидно, то, как я надулся, было чрезвычайно забавно, так как строгое выражение лица дедушки тут же сменилось широкой улыбкой, а следом и жизнерадостным хохотом.
– Дед, ну зачем мне школа? Разве ты не можешь меня всему научить? Парфюмерному делу там точно не обучают…
– Я не могу научить тебя думать. Учительница тоже не может, но ты можешь научиться, если научишься слушать и меня, и учительницу, и великих учёных, а главное – размышлять о том, что тебе говорят. Да и школьные знания лишними в нашем деле точно лишними не будут.
Так одной фразой дедушка смог мне объяснить то, что папа не мог донести мне годами: тот, когда я спрашивал зачем мне школа, отвечал: «Чтобы быть нормальным человеком». Мама говорила: «Потому что стыдно в школу не ходить». Я слушался, потому что не хотел расстраивать родителей. Дедушка же, если и не открыл мне истину, то хотя бы объяснил так, как чувствовал сам. Думаю, эта мысль и убедила меня не бросать школу.
Моим любимым предметом всегда была география. Меня мало интересовала политическая карта мира, куда больше я хотел узнавать про климатические пояса, природные ресурсы и их месторождения. Интересны мне были и физика с химией и то, как взаимодействуют между собой вещества, как ускорить процесс диффузии или как сохранить дольше органические соединения.Особое место в моём сердце занимала и биология, в особенности меня привлекала ботаника.Несложно понять, что мои интересы в учёбе были продиктованы моим желанием продолжать дело дедушки, но чем глубже я погружался в интересующие меня предметы, тем больше я хотел узнавать. Я многое читал вне программы, чем немало радовал и деда, и учителей.
Пожалуй, тем, чего я добился в своей жизни, я обязан деду, который не жалел ни времени, ни нервов на беседы со мной. Он не был поклонником нравоучений и беседовал со мной не как с глупой малолеткой, а как с другом. Думаю, именно поэтому я и слушал его.
После окончания школы я решил получить высшее образование. Дедушка, конечно, поддержал меня, обещал заплатить за моё обучение, за что мне, конечно, было неловко, но за что я был бесконечно ему благодарен. На мои клятвенные заверения, что я обязательно верну ему всё до копейки, он лишь отмахивался.
– Ты только учись, внучек.
– Конечно, для чего же ещё поступил?
– Это ты сейчас так говоришь, а студенческую жизнь пронюхаешь, так ещё неясно, что станется.
– Дед, я тебя не подведу, я обещаю.
– Смотри, ловлю на слове.
– Разве были случаи, когда я тебя подводил?
– Мне тебе напомнить про фруктовый сад?
Эту историю дед припоминал мне часто. В нашем районе жила пекарша: добрая, но занятая женщина. На заднем дворе у неё был необыкновенный фруктовый сад. Некоторые плоды даровали влюблённость или забвение, некоторые эйфорию и лёгкость во всём теле, иные будто вовсе даровали возможность летать наяву. Были даже такие, от которых ты будто подсматриваешь в будущее – как-то неуловимо, ты почти не успеваешь этого понять, но через время ты снова проживаешь тот момент, который показал волшебный плод и тут же понимаешь, что уже это видел.
Пекарша не раз заставала нас за тем, как мы уничтожали её урожай. Сама она никогда нас не ругала, но наши семьи всегда знали о наших набегах на чудесный фруктовый сад. Не раз нас журили за это, но нас это мало останавливало: своей запретностью волшебные фрукты пленили нас только сильнее. Мы снова пробирались и снова ели их, пока от круговорота ощущений и сладости соков нас не прибивало к земле. Дедушка говорил, хорошо ещё, что не наелись ягод, которые приворотный эффект дают, и тут я с ним не мог спорить.
Но история, всё-таки, не про то, как мы объедались фруктами, это так, присказка. Как-то раз приметили мы в саду кустик, с которого ягод ни разу не пробовали. Разумеется, мы не могли упустить возможности попробовать новые для нас плоды; мы не боялись того, что отравимся, так как знали, что пекарша у себя в саду держит только те фрукты и ягоды, которые пустит потом в выпечку.Ягоды были такие сладкие и как будто даже воздушные, будто бы сахарную вату скатали в крошечные шарики. Вкус сразу напомнил о цирке, который приезжал в наш город всего на одну ночь в год. Там мне были не столько интересны представления, сколько как раз сладкая сахарная вата на палочке, которой придавали разные причудливые формы: от крылатых лошадей до настоящих замков с солдатами, пушками и флагами. С дедушкой мы ходили в цирк только за этой ватой, да за безделушками, которые мне непременно были нужны, и которые надоедали мне на третий день.
Друзья мои, правда, не разделяли такой же жгучей любви к сахарной вате, которой горел я, а потому к кустику интерес потеряли быстро и разбежались по саду. Я же этих ягод налопался до икоты, весь несчастный кустик обдёргав. Вот только незадача: захотел подняться и как будто не рассчитал, оторвавшись ногами от земли. От ощущения полёта стало щекотно в животе, и как бы я руками-ногами в воздухе ни болтал, опуститься обратно у меня не выходило, и я лишь больше отдалялся от земли. Конечно, осознав своё беспомощное положение, я трепыхаться стал только больше и друзей позвал; те, кто не был одурманен соком ягод и фруктов, прибежали сразу, ловя меня за ноги, да и утаскивая меня сразу из сада, пока пекарша не застукала: не хотелось всё-таки из-за моих полётов снова получить выволочку от родителей, а так бы и было, если бы пекарша увидела. Это мой дедушка лояльный был, а вот у моих друзей родители были действительно строгие.
Беда в том, что далеко убежать не получилось: мои ноги выскочили из ботинок, которые были мне велики, и улетел бы я, наверное, вовсе, если бы не уцепился за чью-то бельевую верёвку. Я даже не заметил, как из груди моей вырвался истерический смех. Моё положение воздушного шарика было до того нелепо, что я просто не мог не начать смеяться, хотя вообще-то одновременно с этим мне было и до ужаса страшно, отчего пальцы мои на верёвки прямо-таки одеревенели. Я не заметил даже, как друзья мои стали носиться и приставать к прохожим, чтобы меня спасли. Кто-то даже стал стучаться хозяевам бельевой верёвки. Я точно знаю, что кто-то и за дедушкой моим сбегал, ведь спустя пару вечностей, что проторчал на верёвке, я услышал его беспокойный, даже напуганный голос, окликающий меня по имени.
Я уже не помню даже, как меня с той бельевой верёвки сняли, кажется даже, будто дед просто-напросто допрыгнул до балкона и меня с этой верёвки содрал. Правда, как моменту, как мы оба были на земле, он мне казался больше злым, чем испуганным. За шкирку он приволок меня к пекарше, безошибочно угадав, где я мог вдруг стать невесомым. Уж не знаю, на кого или на что был зал дедушка: на меня, который никого не слушает, включая совесть и голос разума; на пекаршу с её низенькой оградкой, перескочить которую под силу даже детсадовцу; на ягоды, которым почему-то понадобилось быть вкусными и при этом отправлять шалопаев, которые имеют пристрастие к сладкой вате, в воздух – всё, что я мог сказать, так это то, что историю эту дед запомнит надолго и, наверное, первый раз в моей жизни устроит мне выволочку.
Так, к слову, и произошло. Не то чтобы я собирался после этого лезть в чужой сад, нет. Меня после того случая отвернула и от пекарни, и от сладкой ваты. Одно хорошо: пекарша после моих полётов всё-таки поменяла забор на более высокий, и больше я ни разу не слышал, чтобы моих друзей не отпускали гулять в наказание за то, что они снова забрались в чужой сад. И всё-таки, мне несказанно повезло, что не приворотных ягод я наелся.
– Не, дед, спасибо, не надо. – ответил я, стараясь подавить смешок. Прошли годы, и из страшной эта история стала смешной и нелепой.
Дедушка и сам явно давил улыбку, но в движении складочек в уголках его глаз почти что звучал смех. Через минуту, правда, он вернул себе серьёзное выражение лица.
– И всё-таки, ты уж будь добр, не подводи меня.Ты у меня внук единственный, отличник6 гордость моя.
– Не подведу, дед. Верь в меня.
– Так ведь всегда верил.
У меня не было повода сомневаться в этих словах, но, когда дедушка произнёс их вслух, у меня на душе стало так тепло, что я даже не заметил, как по моему лицу расплылась улыбка.Наверное, в тот момент я был человеком с самым широким ртом на планете.
Вскоре после этого я отправился в высшую школу. Факультет гербологии открывал множество дорог, поэтому и поступивших было много, а на экзаменах отсеивали жёстко и беспощадно. В первый год вылетела почти половина поступивших, но оно и понятно: это были как раз те, кто студенческой жизнью наслаждались в ущерб учёбе. Я же первые два учебных года не расслаблялся ни на день, со всей ответственностью исполняя обещание, которое дал дедушке. Он даже сам говорить стал, мол, ты бы хоть иногда отдыхать себе давал.
– Молодость одна, внучек. Ты молодец большой, но всё-таки, не пожалеешь ли ты, что золотое время за книжками потратил?
– Не, дед. Мне учиться интересно, к тому же, у меня ж цель есть.
– Ну да, помню. – дед хмыкнул, и я даже не понял, почему. То ли не верил до конца, что я правда стану работать в его лавке, то ли находил занимательным моё желание. Я и реагировать на это не стал, на самом деле.
А от учёбы кое-что всё-таки отвлекло. Я влюбился, при том впервые я испытал не юное увлечение, а по-настоящему глубокие чувства. Мы познакомились на практике на третьем году обучения, она обучалась на факультете Алхимии, была интересной, при этом весёлой и смешливой. Прозвучит банально, но мне она показалась особенной, не похожей на девушек, которых я раньше встречал. Хочу считать, что меня привлекла её искренность и открытость, но, будем честны, её красота пленила меня не меньше, чем её каркающий смех, от которого дрожали стёкла.
В первые дни нашей совместной практики – мы тогда уехали Гранатовому хребту – я старался игнорировать её и это странное тёплое чувство, которое появлялось, когда она смеялась над оброненной мной невзначай шуткой, но долго сопротивляться её очарованию у меня не получилось. Всего через неделю мы уже ходили везде вместе, она мне рассказывала про минералы, которые они использовали, а я – про парфюмерную лавку дедушки. Для меня не было ничего ценнее, чем тот неподдельный, живой интерес, который разгорался в её глазах, когда я рассказывал о деле, которым горел мой дед, и которым я сам хотел заниматься после выпуска.
Как-то на каникулы я даже привёз её домой, чтобы с дедушкой познакомить, а заодно и лавку показать – она и сама давно этого хотела, а я был только рад поделиться с ней столь важной частью своей жизни. Дедушка до той поры ни разу её не видел, но я много рассказывал ему в письмах, а потому принял он её радушно, зная, как сильны мои чувства. Поначалу я переживал, что радушие это напускное, и дедушке на самом деле моя избранница не понравится; а я ведь, по правде сказать, уже тогда думал с нею связать свою жизнь. Переживал я только лишь до той поры, пока он не стал показывать и рассказывать ей о работе лавки, о своём ремесле, травить байки о своих былых похождениях. Этими рассказами он дал мне знать, что он принял её. Это был один из тех раз, когда я не смог удержать уголки своих губ от того, чтоб они стали разъезжаться в стороны, чтобы объять улыбкой весь этот свет – второй раз, если память мне не лжёт.
Женился я сразу после окончания высшей школы, которую – да, буду бахвалиться – закончил отличником, как, кстати, и моя невеста. Уж ни про учёбу, ни про свадьбу много говорить не стану: про учёбу и так уже рассказывал, а про свадьбу рассказать особо и нечего. Обвенчались мы тихо, без особых торжеств, а после с дедушкой вместе сидели и чаёвничали. В этот день ничего для нас с ней не изменилось. Новый статус никак на мои чувства не повлиял, да и на её тоже, как я потом выяснил. Зачем это всё было? Видно, для галочки, которая почему-то нам обоим была нужна. Хоть дедушка счастливым выглядел. Не переставал улыбаться и пощёлкивать серебряными набойками праздничных туфель в такт свадебному гимну, который сам и насвистывал. И так весь тот день, и по правде, наверное, это именно та причина, почему я рад тому, что мы соблюли эту дурацкую формальность.
Несколько лет после этого мы с женой ездили в экспедиции, собирая травы, минералы и прочие материалы для будущих ароматов снов. Какие-то мой дед сам заказывал, а некоторые мы выбирали на своё усмотрение, ни разу при этом не прогадали – всё в итоге шло в новые, тонкой работы флаконы.Лукавить не буду, я был горд тем, что заменил своему деду его поставщиков. Пираты Одуванчикового моря – не самые надёжные деловые партнёры, да и цены они загибали конские, а тут мы стали возить более разнообразные ингредиенты совсем бесплатно.
– Я благодарен вам двоим, конечно, безмерно, но и дома хочется видеть вас почаще. – заявил как-то вечером дедушка. Для меня это было чем-то вроде грома среди ясного неба. Глупо, конечно, я ведь знал, что много лет только мы с дедушкой были друг у друга, а о том, что ему одиноко теперь, я совсем не думал в тот момент. Меня так захватили любовь и работа, что я позабыл обо всём на свете. По правде, тогда я даже немного обиделся на деда.
– Но мы же помогаем тебе, дедушка. Времени нет на то, чтобы сидеть дома без дела. Мы же, если даже на пару недель останемся…
– Ничего страшного не случится, если вы возьмёте отдых. – отрезал он, а я не мог поспорить. Не потому, что не хотел, и не от того, что мне нечего было сказать. Просто видел, как дедушке это важно, а расстраивать его не хочется. Сколько раз я уже об этом говорил? Наверное, достаточно, чтобы назвать это жизненным принципом. Жить так, чтобы не расстраивать дедушку. Звучит, наверное, смешно и даже по-ребячески. Что же, пусть так.Мне так жить было комфортнее.
Итак, я не стал с дедушкой спорить, и мы с супругой взяли отпуск, если так можно сказать.Нужно признать, я зря переживал: дедушкиных запасов было достаточно, для того чтобы ароматы творить ещё годами, если не десятилетиями. Что-то прекрасно хранилось в высушенном виде, а что-то лежало в морозных сферах. Увидев объёмы его запасов, я, конечно, спросил деда, зачем он вовсе заказывает ещё материалы, на что тот как-то застенчиво улыбнулся, ответив, что предпочитает видеть, что его такой запас успокаивает. На такой ответ мы оба не смогли сдержать хохота. Вроде и смешного ничего дедушка не сказал, а нам всё равно смешно до колик. Зато мне стало спокойнее после того, как я убедился, что переживать за запасы не стоит.
Через год родилась моя дочь. Счастья от этого было не так много, как я бы того хотел, ведь в тот же день не стало жены. Больно было почти физически, ведь её было в моей жизни так мучительно мало, а была она если не всем, то большой частью моего сердца. Уж не знаю, назвать ли это удачей или проклятием, что моя дочка была как две капли воды похожа на свою мать. Первые недели её жизни я не мог смотреть на неё и не плакать. Спасало только то, что дедушка по-прежнему был рядом и помогал мне, когда душа моя разрывалась на части. Тогда-то он впервые рассказал мне о том, что с бабушкой моей когда-то случилось то же самое. Я никогда её не видел и никогда прежде не задавался вопрос, почему её нет на общих семейных фотографиях – только на свадебной фотографии с дедушкой. Не могу сказать, что от знания, что дедушка пережил ту же боль, которую проживал на тот момент я, стало легче, но таким одиноким я всё-таки себя уже не чувствовал. Я точно знал, что есть человек, который понимает меня не на словах, а на деле.
Пока дочка была маленькой, я, конечно, и не помышлял никуда ездить. Работал только в лавке дедушки, набирался опыта, чтобы дедушку потом сменить. Тот в какой-то момент вообще лавку мог на меня оставить на день, а то и на несколько.Обожал он с правнучкой своей возиться, гулять её водил с какой-то даже очаровательной гордостью.Наблюдать за тем, как он воркует над ней, было как-то по-особенному трогательно. Я невольно даже завидовал, наблюдая со стороны за ними. Я сам даже не представлял, как общаться с детьми, когда брал малышку на руки, у меня дрожали колени, а вот так вот болтать этим дурацким голосом я вообще не мог. Чувствовал себя совершенным идиотом. Как бы дедушка меня ни уговаривал просто попробовать, как бы ни убеждал, что ничего стыдного и глупого в такой болтовне с ребёнком нет, я всё равно не мог себя заставить. Но дочку я любил, баловать мне её нравилось. Да и она, вроде, меня тоже любила, хотя о любви младенца судить сложно. Во всяком случае, она мне улыбалась, а это должно что-то значить, верно?
Я никогда не забуду её первый подарок мне. Я стоял у рабочего стола, наполняя флакон для духов аргентовым маслом, когда маленькая ручка подёргала меня за штанину. Я оторвал взгляд от работы, переведя его на маленькую копию моей жены, которая с волнением и радостью глядела на меня. Вид её был до того трогательным, что я не мог не расплыться в улыбке, хоть и не умел быть ласковым с ней.
– Что такое? – вопрос позвучал сухо, отчего я сам едва не покривился, но дочку, привыкшей к моей отстранённости, это, кажется, совсем не смутило.
– Это тебе – пролопотала она и вытянула ко мне ладошку. На той лежал браслет из жгута, на который мы вешали сушиться травы, и четырёх бусин разного размера и цвета.
Это было самое потрясающее, изысканное и дорогое украшение, которое я когда-либо видел. Я взял его в руки так бережно, боялся, что, если я дёрну посильней – браслет рассыпется, роняя на пол бусины, но кольцо жгута было добротно скреплено тугим узлом – двойным, как я обнаружил при ближайшем рассмотрении. Мой юный ювелир был щедр на основу для браслета: не только он был достаточно широк, чтобы в него прошла моя довольно-таки широкая ладонь, но даже в два оборота он вполне мог с моей руки свалиться. А может я неверно понял? Может это не браслет, а подвеска? Я взглянул на дочку с выражением беспомощной просьбы объяснить мне, глупому взрослому, как носить произведение её рук.
– Всё правильно, папочка. Это браслет. – она улыбнулась мне ободряюще, и в её глазах я видел, что она ждала, что я ей скажу.
– Он прекрасен, лучик. Я его никогда не сниму. – и в доказательство своих слов я завязал дополнительный узел на браслете, намертво закрепляя его на своём запястье. Теперь он со мной до тех пор, пока верёвка не изотрётся, а случится это ой как не скоро: верёвки-то заговорённые, чтобы служить дольше.
Только взглянув на личико своей дочурки я понял, что поступил верно. В её глазах отражалось такое безграничное счастье, будто я исполнил все её заветные желания разом. Клянусь, ни разу в своей жизни я не видел человека счастливее.Именно в тот миг я впервые ощутил по-настоящему, что положу мир к её ногам, если она того пожелает. Не поймите меня превратно, я всегда любил дочь, с её первого вздоха, и я радовался каждой улыбке, но тот миг был таким особенным. Вряд ли я смогу на словах это объяснить. Просто в тот момент я ощутил, как мои рёбра стали слишком тесны для моего сердца и для той любви, что оно в себе несло. Да что уж, разорви оно меня и вырвись на волю – целой бы Вселенной не хватило, чтобы вместить это чувство.Да, наш мир должен быть очень счастливым, раз уж моя грудь смогла сдержать натиск переполненного сердца. Но уж точно не счастливей меня.
Я и впрямь этот браслет так ни разу и не снял. Дочь пошла в школу – я вёл её за руку, и бусины весело блестели на солнце. Дочь принесла в дом кота – я помогал ей его отмыть, и бусины старательно, но безуспешно защищали меня от когтей. Она впервые привела друга – я заваривал для всех чай, тайком капая нервному на старости лет деду успокоительных капель, и бусины подозрительно косились на лохматого парня. В день, когда мы хоронили дедушку, бусины плакали – хотя, может это дождь по ним стекал, но более всего это было похоже на слёзы. Когда я отдавал дочку замуж – бусины сентиментально потускнели, глядя на невесту в подвенечном наряде сквозь гранённый фужер, зная, что надолго расстанутся с видом их прародительницы, которая при виде них теперь почему-то краснела и хихикала. Они ещё помнили те года, когда та же девочка фыркала и закатывала глаза на них же, что вызывало такое же замешательство у простого, но душевного украшения. Успокоило их только то, что я сказал о том, что это просто возраст такой.
Без дочки и без дедушки в лавке было одиноко, тоскливо и гнетуще тихо. Мне трудно раньше было представить, каково было дедушке, когда я был в университете, а позже в странствиях, но теперь я понимал всецело, и на сердце было так гадко, будто кто-то сперва его стискивал в пальцах крепко-крепко, как выжимают половую тряпку, а после растягивал, как тянучку. Дни стали совсем похожи один на другой и совершенно безрадостны. Раньше я получал удовольствие от смешивания ароматов для будущих сновидений, от разливания их по цветным флаконам, которые, как и в детстве, мог подолгу рассматривать, от раскладывания трав, минералов и масел по своим полкам в шкафах в подсобке. Но с прошествием дней эти действия стали какие-то механические, руки выполняли их сами, а голова погрузилась в отупляющую тоску.Время шло, мне опостылела лавка, опротивел я сам, хотелось даже всё бросить.
Тогда-то я и вышел на свою первую и последнюю охоту за снами. Лавку закрыл на замок, позвал чародея, чтобы запечатать все окна и щели.Не знал я пока, когда вернусь, и хотел перестраховаться. Написал письмо дочке о том, как надумываю профессию сменить, да так и не отправил: подумал, вот схожу, после этого и отправлю. Проход в Страну Бодрствующих оказался узким и тесным, и я мог только порадоваться, что в семье нашей не водилось склонности к полноте. Когда же я шагнул их прохода, то меня ослепила серость. Я думал, что моя жизнь была совсем сера после того, как я остался один в лавке, но в первые минуты, как я оказался в той стране, о которой слышал только из баек пиратов, я невольно заплакал. Мне так хочется верить, что это я просто попал туда в такую тоскливую и пасмурную ночь, что жители той страны не живут в этой серости вечно. Думаю, не сбежать мне оттуда тотчас помог только жёлтый свет фонаря.
Жёлтый цвет мне нравился, он напоминал о доме и об Одуванчиковом море, которое можно было увидеть, если дойти до окраины города. Оно было огромным, простираясь до самого горизонта, и я мог только догадываться, какие опасности оно могло нести в себе. За достоверность историй, которые мне удавалось услышать, я не ручаюсь.
Улочка была тихая, в поздний час на ней не было никого, в домах не было видно света – видно, все спали. Пробраться в один из домов труда не составило, даже несмотря на то, что с тенями я умел сливаться плохо. Никто меня этому в детстве не учил, один раз один вор на ярмарке показал, как «фокус», да объяснил, как это делает, а после исчез.И тем не менее, сейчас мне это удалось.
Пробравшись сквозь щель в окне, я оказался в небольшой комнатке, заставленной игрушками.Ребёнок в кровати беспокойно ворочался и вздыхал. В полутьме я как-то не разобрал, мальчик там был или девочка, да и неважно это было. Сразу было понятно, зато, что крохе снился кошмар, и мне показалось, что это как нельзя кстати. Воровать хорошие сны не слишком хотелось, если человеку они приносят хоть мимолётное счастье, а вот украсть дурной сон – это милое дело. Даже хорошо, верно? Так и спящему спокойнее, так? Стоило мне протянуть руку, как клубящийся шарик сновидения оказался в моей ладони. Мрачный, угрюмый и колючий, я действительно угадал, то был кошмар.
Вот с чем я не угадал, так это с тем, что ребёнку это принесёт спокойствие. Вместо того, чтобы погрузиться в глубокий сон без сновидений, кроха проснулась и уставилась на меня большими, чистыми глазами. Инстинктивно я приложил палец к губам, призывая малютку к тишине. Ребёнок понял и кивнул в ответ. Это успокоило, но что делать теперь? Так просто исчезнуть я уже не мог – или не хотел? Идея в голову пришла сама собой.
– Смотри. – шепнул я ребёнку, неясно зачем, и достал из кармана сентиментально припрятанный созданный ещё дедушкой голубой флакончик.
Вытянув перед собой ладонь, я пару раз сдавил в пальцах помпу, и из носика флакончика вырвались брызги, пахнущие солью и солнцем, окропляя возмущённо заворчавший клубок. Поворочавшись с полминуты, он притих, втянув колючки и как-то посветлев. Я брызнул ещё раз, и во влажном комочке сверкнуло что-то похожее на солнце. Мне даже показалось, что я увидел дельфиний хвост – отчего-то розовый. Кроха наблюдала за этим с изумлением и восторгом.
– Теперь не будет кусаться. Попробуешь снова поспать?
Ребёнок уверенно закивал и улёгся обратно, зажмуривая глаза. Лёгким движением пальцев я вложил теперь уже покладистый сон в светлую голову, и лицо малютки разгладилось, умиротворённое новым, тёплым и безопасным сном. Я ещё недолго посидел, наблюдая, и только убедившись, что кроха спит, вновь шмыгнул в окно.
Ничьих я снов после этого не видел. Не по нутру мне оказалось в чужие головы лезть, а уж воровать сновидения – уж увольте. Зато вот какая штука: вернувшись в лавку – а для этого снова пришлось звать чародея, ну да и ладно, сам себе старый дурак, – я снова почувствовал любовь к своему делу. Думаю, тот кошмар, обратившийся добрым сном от духов дедушки, сильно повлиял на меня. Во всяком случае, я теперь лучше понимал, для чего я этим занимаюсь. Мне стало легче на душе, да и дочка вскоре приехала. Ошарашила, конечно: сказала, что я скоро стану дедом.
В своём внуке я видел себя. Когда мальчишка разглядывал склянки и флаконы, мне казалось, что я смотрюсь в зеркало, которое почему-то опаздывает на много-много лет. Я был даже рад, что его родители так часто и так надолго могли оставить своего ребёнка мне на попечение. Такое родство я испытывал только с дедом. Я познакомил мальца с какао – тот его часто клянчил потом – и разрешал иногда поработать со мной за стойкой. Ему нравилось угадывать свойства трав и минералов, как это нравилось в детстве мне, а ещё более любил он составлять новые ароматы. Ловко у него это получалось, талант у мальчишки – хотя, наверное, когда он подрастёт, он будет думать, что я так говорю просто от того, что он мой внук.
Шалопай он, конечно, страшный, этого не отнять, но, с другой стороны, ребёнок же. Школу не любит, как почти все дети, всё настаивает, что всё равно хочет в моей лавке работать, и что школа ему не нужна. Уж сколько с ним родители бьются, да всё, верно, не то говорят…
Не стало их, когда внуку исполнилось тринадцать.