Все главы здесь
НАВИГАЦИЯ
Глава 24
В хате пахло дымком, кровью и еще чем-то кисловатым, неприятным.
Настя поняла — густым мужским потом молодого парня. Для нее этот запах был новым.
Тело у парня белое, молодое, сильное, красивое, хоть и страшно изуродованное: когти зверя прошлись по груди, будто бороной землю ковырнули, а плечо и бок ободраны до мяса. А вот на правую ступню вообще страшно смотреть. Мессиво. Настя боялась, что не спасет парню ногу.
Она сказала строго, скорее самой себе:
— Ничевой, вытянем.
Снова взяла тряпицу чистую, смочила в горячей воде, и легонько, аккуратно начала смывать кровь. Каждый раз, как тряпица темнела, меняла на свежую, не жалея. Полотно резала тонко, длинными лентами — повязки готовила.
Дарья делала все, что велела Настя. Потихоньку баба успокоилась. Она видела, что Настя все делает умело, не впервой ей.
«Да иде жа ужо научиласи? Да откудава жа такая? Да как жа я благодарствую, Господя Иисусе Христе, Сыне Божии, што послал нама!»
Федор, батька Степкин, смотрел на Настю широко раскрытыми глазами. А в ней будто враз всякая девичья мягкость пропала — осталась твердая рука, как дед учил, строгий взгляд и голос уверенный. За плечами словно дед Тихон стоял и подсказывал.
Парень стонал, но дышал. Настя мыла до чистого да все вспоминала, как дед говорил: «Кровушки не боиси! Не страшно. Значица — живой человек. А бойсь, када нет яе! Тада усе».
— Надоть, все ж, чтоб кровь остановиласи, — сказала она тихо, будто самой себе, — а то ужо многа истекло, хочь дед и сказывал, истечеть — и никакой Бог не спасеть. От так.
Дарья всхлипывала, прислушивалась, но вопросов своих не задавала, лишь кивала, крестилась. А потом, когда повязки были наложены, когда парня прикрыли чистой рубахой, Настя, вымыв руки, вышла во двор и удивилась.
Там уже к обеду близилось, тучи собрались, холодок пробирался. Она глубоко вздохнула, перекрестилась:
— Господя, ить думала: часок прошел, а оно вон чевой.
Дошла до хаты Марфы, вошла и села в изнеможении на лавку у двери.
Марфа, Митрофан и даже маленькая Анфиска сидели притихшие, устремили на нее свои взоры.
— Живой, — выдохнула и глянула на Митрофана. — Батя!
Митрофан тут же вскинулся, привстал:
— Чевой, доченька?
Марфа схватила Митрофана за руку, будто беду почуяла:
— Минька…
Но он не обратил внимания, руку одернул и сел рядом с Настей:
— Слухай, батя, — глядя ему прямо в глаза сказала Настя. — Седлай Ворона чичас жа, медлить низя, и скачи у лес во весь опор. Травы надоть, мази… Полдня туды, конь чуток отдохнеть, и назад. К утру тута будешь. Усе деду расскажи, как есть. Пущай указания мене дасть — чем лечить, как раны выхаживать. А ты запомни усе. Пусть травы собереть. А без ентого — не жилец.
Рекомендую к прочтению ⬇️⬇️⬇️
Митрофан уставился на нее — и вдруг понял, что перед ним вовсе не девка шестнадцати лет стоит, а мудрая баба, в голосе которой нет сомнений. Настя держалась твердо, будто судьбу человеческую не первый раз в руках перебирает.
— Усе сделаю, — перекрестился он. — Как скажешь, дочка. Чичас же поеду.
— Батя, — добавила Настя уже мягче, — глядь, пустой-то совсема не ехай. Прихвати харчей каких, шмотья, что Марфе надобно.
Митрофан вздохнул, глянул в окно, там хата видна, где Степа маялся, и сказал задумчиво:
— Эх, деда бы сюды…
И вдруг его осенило:
— А чевой жа, Настена… давай я тама с Мишаней остануси, да пригляд будеть. А дед сам сюда приедеть! А?
Настя встрепенулась.
— А вы опосля, как Степку подымете, так усе местя и доберетеси с телегою. Я чичас-то яе отстягну.
Он говорил горячо, будто давно задумал. Настя посмотрела на него долгим взглядом, стиснув руки, и только кивнула:
— Прально, батя, ты меркуешь. А там, как Господь даст. Ишть до утра ба парня мене продержать…а коли зараза пойдеть — не удержу. А дед удержить.
Спустя время, Митрофан, уже затягивал подпругу. Он обернулся, рядом стояла Марфа — в стареньком тулупчике, волосы из-под платка выбились, глаза красные, на мокром месте от слез. В груди у Митрофана все сжалось.
— Марфуша… — сказал он глухо, — надоть мене чичас же ехать. Инако низя. Деда Тихона кликнуть, без яво Степу не вытащить. Ворон-то резвый, к вечеру домчуси, а мабуть, и раньша. Марфушенька, я тама остануси, тама, родныя моя, а дед сюды. С травами, с мазями, с наукой своей. Ты ж не бойси — как Степа на ноги встанеть, так и усе местя и поедете, дед за возницу будеть. А ты пока собирайси, Марфушенька. Дед быстро яво вылечить.
Марфа шагнула ближе, вцепилась ему в рукав, лицо подняла к его лицу. Губы дрожат, слова рвутся:
— Минька, да как жа? Одну ночь единыю, Минька! Да как жа?.. — и не договорила, слезы покатились — не удержать.
Митрофан обнял еще крепче, прижал к себе, к груди своей широкой:
— Скоро свидемси, Марфушенька моя. А теперича знай: жду я тя. Ты мне жена, душа моя, и дитя под сердцем твоим мое! Усе ладно будеть. Усе ладно.
Она заплакала в голос, запричитала:
— Люблю тебе, люблю… ждала, кляла себе, што не пошла… тада. Господя, Иисусе Христе, береги мово Миньку.
Он ладонь к ее лицу прижал, сам еле сдерживал слезы.
— Держиси, голуба моя, лебедушка. Чуток потерпи. Скоро, скоро месте будем.
Он поцеловал ее — долго, жадно, потом оттолкнул легонько, вскочил в седло. Ворон рванул с места, гулко шлепая копытами по сырой земле.
Марфа стояла потерянная, не сводя глаз с удаляющегося всадника, руки сложила под животом, словно хотела прикрыть дитя. И тихо, почти беззвучно прошептала:
— Жду тебе, милай мой… жду…
У Насти сердце странно защемило. Не от зависти, нет, — а от какой-то тихой тоски, будто смотрела она на то, что и ей когда-то было положено, да не досталось. Она знала — любят они друг друга, и сила их в том, что и в беде, и в разлуке держатся одним дыханием.
И вдруг сама себе призналась: завидно ей стало. Не злобой — а тоской. Хотелось и ей вот так, чтоб держали за плечи, чтоб обещали вернуться, чтоб сердце билось в унисон с чужим сердцем.
Она отвернулась и пошла к хате, глотая комок в горле. А в душе уже теплилась мысль: «А мабуть, и мне выпадеть ишо, Господи… хочь искра какая…»
…День тот выдался длинным, тягучим, будто вся деревня застыла в тревожном ожидании. Дети не шумели, и даже вроде как и собаки притихли. Бабки не вышли на лавки даже вечером.
Давно в деревне не было такой беды. Да и Степан хороший парень был, всем жалко его.
Но тихий шепоток потянулся по дворам.
— Кто жа такая лечить яво?
— Откудава взяласи?
— А я видала, как она ночью с неба спустиласи.
— Да чевой брешешь ты, Наумовна? С какова ишо неба?
— Вон с ентова! Небо у нас одно покудава. А ты думашь, откудава взяласи?
— Да на телеге она приехамши, дура ты старыя! У Марфушки ночевала! И мужик с ей.
— Сама ты дура старыя. Та другая совсема девка.
…Степан же лежал в хате без сознания, дышал хрипло, грудь то вздымалась, то замирала, будто сама решала — жить ему али уходить.
Время тянулось мучительно: за окном солнце уж клонилось к закату, а Настя все не отходила от постели, маковой росинки во рту не держала, хоть Дарья и предлагала: то кашу, то молока попить.
Она шептала, крестилась, а Настя приказывала коротко, жестко:
— Держи. Лей. Переворачивай.
И мать, забывшая о слезах, послушно помогала.
Татьяна Алимова