Все главы здесь
Глава 23
Утро в деревне вставало медленно, как ленивый мужик, что никак не поднимется с теплой печи: сперва чуть забрезжило в окошках, и мутный свет разлился по хате Марфы, дрогнул на печной заслонке, блеснул на крынке с молоком.
Тепло стояло печное, в углу на кровати посапывали Анфиса с Настей, а за перегородкой возились Марфа с Митрофаном, миловались, пока девчушки спали, да перешептывались, боялись разбудить девчонок.
Марфа меж тем встала, поцеловала горячо Митрофана, обмылась в корыте, надела платье, передник, повязала платок, пошла во двор, задала курам:
— Эх на ково ж я вас оставлю, родимыя?! — принялась причитать, вгляделась вдаль, будто прикидывая, какой же день будет: тяжелый или легкий.
И тут разорвалось над деревней — не крик даже, а жуткий, надсадный вой, женский, будто сама смерть в деревню вошла. Вздрогнула Марфа, перекрестилась, куры закудахтали, разбежались в стороны.
Марфа рванула со двора на крик так быстро, как могла.
Ко двору Дарьи Полукаровой уж сбегались бабы — из хат своих, что поближе к Дашкиной, одна за другой вылетали, кто уж в переднике, как Марфа, а какая и простоволосая.
Настенька проснулась от истошного бабьего крика, оделась быстро и выскочила на улицу: лицо бледное, глаза испуганные, от страха еще больше стали, потемнели, а руки — быстрые, ловкие: одной придерживает платок, другой уже крестится и спешит к толпе.
Во двор только что вошел Дарьянин муж: тащил он на себе сына своего Степана, едва живого, будто без костей, висел тот на руках, голова моталась, зипун весь разодран, в крови запекшейся, кисти рук белые, висят как плети, как у покойника.
Но дышал — хотя и слабо, прерывисто, и только это держало отца на ногах. Сам он шел, шатаясь, лицо серое, глаза пустые, будто всю ночь пробродил по лесу, да смерть с собой на плечах нес.
Бабы окружили, кто крестится, кто рыдает навзрыд, кто ахает, кто всхлипывает — мол, не жилец, видно, Степка.
— С таких-то ран не встанешь.
— Ай-ай, молодой ить ишо.
— Да чаво жа такоя?
— Вчерась на охоту подалиси…
— Ишо парняга, кровь с молоком…
— Ить и свадьба на весну намечена.
— Катерина-то, бедненькая, ишо и женой не успевши побыть, а ужо вдовая!
— Ага, уж и платье свадебныя шьеть, и рушники Галя вышивать.
— А таперича — глядь, лежить жаних яе без памяти, бел, как полотно.
Так гудели бабы промеж собою, а Настя стояла ни жива ни мертва. Хоть она и не знала ни Степана, ни его отца, ни его мать, но сердце колотилось так, что дыхание перехватывало.
Смотрела на Степу, и будто весь мир в тот миг сжался до одного этого бледного лица, где щека запала, губы чуть шевельнулись. И что-то в ней дрогнуло — не жалость даже, а такое тихое сострадание, горячее, будто к самому близкому и единственному.
Настена не заметила, как к ней подошел Митрофан, тоже вышел из хаты, примкнул к все прибывающей толпе, нахмурился. Наклонился к Насте и зашептал:
— Аккурат я к вама таким же и приполоз… Помнишь? Видать, волки его драли, так жа как и мене когда-то.
Митрофан перекрестился.
Настя вздрогнула. В одно мгновение перед глазами пронеслась та ночь в лесу: как дед с трудом вытягивал из лап смерти израненного Митрофана, как сам держал его голову, как кровь у того горячая ручьем шла, а дед все повторял: «Запоминай, Настена, кажную движению, кажный шаг. Мабуть, и сгодидся када…»
Тогда Настя думала с досадой: зачем, мол, ей это знать? Ей бы прясть да косы вить, а не раны мужицкие перевязывать. А вот оно зачем… все ж у Бога распределено, все не зря.
Она смотрела на бледное лицо Степы и ясно чувствовала: ее время пришло. Не зря она здесь оказалась, не просто так с батей в Кукушкино напросилась.
Настя подошла прямо к Дарье, что над сыном причитала, волосы рвала на себе:
— Ай на ково ж ты нас покинул, Степушка, кровиночка моя, ненаглядный?! — и голос ее ввысь уходил, будто в самую печь небесную.
А рядом невеста, Катерина, девка ясноглазая, только вся белая как полотно, и раз — прямо в грязный снег в обморок и увалилась. Кто-то кинулся поднимать ее да над ней причитать, приговаривать.
Настя же не дрогнула и не глянула в сторону девки, шагнула вперед, да так властно, что бабы все на нее удивленно глянули. А Настя коснулась плеча Дарьи и говорит:
— Рано, мать, хоронить сына удумала! А ну — быстро у дом! Да воду грей! Да соль держи под рукой. Да гляди, ежеля на деревне найдетси зверобой да тысячелистник, — добудь шибче, а ить нету — и без тово управимси.
Дарья всхлипнула, утирая рукавом слезы, и будто очнулась. Встала и в хату метнулась.
Занесли Степана следом, как Настя распорядилась, уложили на лавку.
Настя велела — бережно раздеть донага, чтоб видно было, где зверь когтями рвал, где зубами хватал.
И как только сняли с него порванный зипун, весь в крови, — открылась молодая грудь, плечи, руки — тело крепкое, ладное, но все в глубоких рваных ранах, кровоподтеках, ссадинах.
Настю будто что-то обожгло изнутри: горячая волна по сердцу прошла, дыхание сперло. Но мигом откинула все ненужные мысли — сейчас не девичьи мечтания, а жизнь человеческая на волоске.
Она наклонилась, пальцами бережно ощупала края ран, к глазам кровь поднесла, чтоб понять — свежая или застойная.
И тут одна старуха, что в углу крестилась, не выдержала, вскинулась:
— Да кто жа ты такая, девка? Приказы тута раздавать. Откудава взяласи? Давеча у цервы была. Хто ж такая? Чаво это, лечить возьмешьси? — и в голосе ее было и сомнение, и досада, и злоба даже.
А Настя выпрямилась, глаза сверкнули — совсем как у деда Тихона в минуту решимости:
— Тетка Дарья, дядька… да хочь я и не знай, как вас кличуть! — рявкнула она, голосом резким, словно хлыстом. — А ну вон усех лишних отседова. Чтоба тут никово, акромя матери ево да бати!
И так властно сказала, что даже бабы с их вечным гомоном замолкли и переглянулись.
Дарья всхлипнула, но кивнула, будто согласилась: девке веры мало, да видно, знает она, что говорит.
Дважды повторять не пришлось: вышли все из хаты.
Как только горница опустела, Настя перевела дух, сама себе тихонько сказала:
— Ну, Господи, не оставь…
И сразу принялась за дело.
— Первым делом раны промывать горячей водой с солью, чтоба грязь вытянуть, и гниль не пошла ба!
Взяла чугунок с водой — но та холодная, студеная.
— Тетка Дарья, я чево сказала? Водицы теплой надоть.
— Чичас, чичас, милмоя!
Она к печи метнулась, половник зачерпнула, в горшочек перелила — подогреть.
— А ишо чистое полотно! — скомандована Настена.
Из сундука Федор, отец Степы, мигом вытащили рубаху холщовую, белую, неношеную — ее Настя тут же разодрала на ленты, прямо руками, зубами подрывая, чтобы быстрее.
Пока вода грелась, промокнула раны кусками полотна, смахивая кровь.
Степа, хоть и без памяти, —стонал, брови хмурил, зубами скрежетал — больно ему.
Настя же шептала тихо, почти как мать ребятенку своему:
— Терпи, родименький, терпи… вытянем тебе… ничево. Батю моева вытянули и тебе вытянем.
Горячую воду поднесла Дарья, Настя начала промывать раны. Сначала грудь, где когти зверя полосами прошли, потом плечо, где зубами вонзился.
Кровь розовыми струйками текла, с лавки на пол капала, а Настя все мыла и мыла, пока чисто не стало.
— Батя, — кивнула на Федора, — держи-ка яво покрепча, чтоб не дергалси. Больна будеть.
Федор обнял сына за плечи, придержал. Дарья у печи стояла, крестилась и плакала:
— Ох, санок мой… ох, Степушка мой ненагляднай…
Настя только бросила на нее быстрый взгляд, строгий:
— Молчи, тетка Дарья. Слезьми не вылечишь. Лишнее слово — и сил у яво не станеть. Лучша к печи подсаживайси да подай, чево скажу.
Дарья кивнула, утирая лицо подолом, и принялась слушаться молодую девку.
«Ить совсема ребятенок. Скульки жа ей лет? Как Глашка соседская!»
Татьяна Алимова