Когда прошлое зовёт из глубины, не каждый способен устоять
Эвелина Крестовская вернулась в Медвежий Угол через тридцать лет. Не по своей воле — по завещанию тётки Агафьи, которая оставила ей дом с участком и странную приписку: «Береги колодец. Он помнит всех».
Деревня встретила её тишиной. Даже собаки не лаяли — только ветер шуршал сухими листьями по пустым дворам. Дома стояли, как заброшенные декорации, с заколоченными окнами и покосившимися крышами.
— Здесь теперь мало кто живёт, — объяснила Марфа Петровна, единственная соседка. — Молодёжь разъехалась, старики померли. А дети... — Она замолчала, искоса глянув на Эвелину. — Дети пропадать стали.
Эвелина поставила чемодан в прихожей и оглядела родной дом. Пахло нафталином и мышами, но мебель стояла на своих местах — резной комод у окна, бабушкин сундук, икона в красном углу. Только пыли было много, очень много.
— Когда последний ребёнок пропал? — спросила она, протирая оконное стекло.
— Месяц назад. Мишка Травников, семи лет. Играл во дворе, а потом — словно в воду канул. — Марфа Петровна перекрестилась. — Мать с ума сходит, отца в область отправили, искать помощи.
Эвелина кивнула, но не слишком вдумывалась в слова соседки. У неё были свои дела — продать дом и уехать обратно в Москву, к привычной жизни пиар-менеджера. Только сначала нужно было разобрать тёткины вещи.
К вечеру она дошла до чердака. В старом сундуке лежали пожелтевшие фотографии, письма и странный дневник в кожаном переплёте. Эвелина открыла его наугад:
«1956 год. Ванька Курочкин пропал. Мать говорит — упал в колодец, но я знаю правду. Видела, как он стоял у сруба и разговаривал с кем-то. Тихо так, ласково. А потом улыбнулся и шагнул внутрь. Добровольно шагнул».
Дальше шли записи о других детях. Всегда одна и та же история — ребёнок подходил к колодцу, долго всматривался в темноту, а потом исчезал. Иногда их находили на дне, иногда — нет.
«Колодец зовёт тех, кто потерял близких, — писала тётка Агафья. — Он показывает им умерших, говорит их голосами. Дети верят легче взрослых».
Эвелина захлопнула дневник. Бред старой женщины, не более. Наверняка дети просто убегали из мёртвой деревни, искали лучшей жизни. Или несчастные случаи — всякое бывает.
Но когда она спустилась во двор, ноги сами понесли её к колодцу.
Он стоял в дальнем углу участка, под раскидистой липой. Старый деревянный сруб, почерневший от времени, с железной крышкой на цепи. Крышка была приоткрыта — видимо, тётка брала оттуда воду.
Эвелина заглянула внутрь. Чёрная глубина поглощала свет фонарика, не отражая ни луча. Пахло сыростью, илом и чем-то ещё — сладковатым, приторным.
— Мама?
Голос был тихий, детский. Эвелина вздрогнула и оглянулась. Во дворе никого не было.
— Мама, это ты?
Голос шёл снизу, из колодца. Знакомый до боли голос.
Эвелина сделала шаг назад, но не смогла оторвать взгляд от чёрной воды. В глубине что-то шевельнулось — бледное пятно, похожее на лицо.
— Мамочка, я тебя так ждал...
Серёжа. Её Серёженька, которого она потеряла двадцать лет назад. Он упал под поезд, когда ей позвонили с работы — срочное совещание, нельзя отказаться. Мальчику было тогда пять лет, он играл во дворе, а она думала, что соседка присмотрит...
— Мама, спустись ко мне. Мне здесь одиноко.
Эвелина схватилась за край сруба. Руки тряслись, в горле стоял ком. Лицо в воде становилось яснее — кудрявые волосы, большие глаза, родинка на левой щеке. Её мальчик, её кровиночка.
— Серёжа? — прошептала она.
— Мама, иди ко мне. Здесь так красиво, и мне больше не больно. Помнишь, как больно было? А теперь нет.
Слёзы катились по щекам. Эвелина протянула руку к воде, но в этот момент услышала шаги.
— Эвелина Михайловна, что вы тут делаете?
Марфа Петровна стояла у калитки с ведром в руках. Её лицо было бледным, испуганным.
— Я... — Эвелина моргнула и посмотрела в колодец. Там была только чёрная вода, больше ничего. — Я думала, слышу голоса.
— Уходите оттуда. Немедленно. — Марфа Петровна подошла и захлопнула крышку. — Сколько раз я вашей тётке говорила — засыпьте его, засыпьте к чёртовой матери!
— Что здесь происходит? — Эвелина вытерла глаза. — Что это за колодец?
Старуха тяжело вздохнула и прислонилась к срубу.
— Выкопал его ещё мой дед, в двадцатые годы. Место неудачное выбрал — прямо над старым кладбищем. Раньше тут церковь стояла, потом её снесли, а могилы забыли перенести. Так и копал дед, косточки в сторону откидывал.
Она помолчала, глядя на закрытую крышку.
— С тех пор вода в колодце странная. Говорят, что мёртвая. Кто из неё напьётся — болеть начинает, чахнуть. А кто долго смотрит в глубину — видит умерших. И они зовут, зовут к себе...
— Это суеверия.
— Суеверия? — Марфа Петровна горько усмехнулась. — А мой внучек Колька — тоже суеверие? Ему восемь лет было, когда он сюда пришёл. Говорил, что дедушка его зовёт. Дедушка Иван, который в Афгане погиб. «Бабуля, — говорит, — дедушка в колодце живёт, он мне показывал солдатиков». На следующий день его на дне нашли.
Эвелина похолодела. В дневнике тётки было то же самое — дети слышали голоса умерших родственников.
— Почему колодец не засыпали?
— Пытались. Три раза засыпали. Утром просыпаемся — опять открытый стоит, как ни в чём не бывало. А один раз председатель колхоза приказал бетоном залить. К утру бетон треснул, а из трещин вода сочилась.
Марфа Петровна перекрестилась и отошла от колодца.
— Ваша тётка единственная могла его сдерживать. Молитвами какими-то, заговорами. Она говорила — нельзя его убивать, можно только усмирять. «Он не злой, — говорила, — он просто голодный. Голодный по человеческому горю».
Эвелина провела бессонную ночь. Лежала в тёткиной кровати, слушала скрип половиц и вой ветра в трубе. А под утро услышала тихое постукивание — словно кто-то стучал в окно.
Она подошла к стеклу и выглянула во двор. У колодца стоял мальчик.
Маленький, в джинсах и красной куртке. Он склонился над срубом и заглядывал в щель между крышкой и краем.
— Дедушка? — донёсся детский голос. — Дедушка, это правда ты?
Эвелина распахнула окно.
— Мальчик! Отойди оттуда!
Ребёнок обернулся. Круглое лицо, светлые волосы, испуганные глаза. Лет семь, не больше.
— Там мой дедушка, — сказал он. — Он меня зовёт.
— Нет там никого! — Эвелина натягивала халат на ходу. — Стой, не двигайся!
Но когда она выбежала во двор, мальчик уже приподнимал крышку. Железо скрежетнуло, и из колодца потянуло холодом.
— Дедушка говорит, что мне будет хорошо, — прошептал ребёнок. — Что там мама с папой меня ждут.
— Какие мама и папа? — Эвелина подбежала к нему. — Ты же живой!
— Нет. — Мальчик покачал головой. — Я умер в больнице вчера. Доктор тётя Люба сказала папе, что я не поправлюсь. А теперь дедушка зовёт меня домой.
Эвелина схватила его за руку. Рука была холодная, почти прозрачная. Сквозь детскую ладошку просвечивала земля.
— Ты... ты призрак?
— Не знаю. — Мальчик улыбнулся. — Но дедушка сказал, что в колодце мне не будет больно. И что я увижу всех, кого люблю.
Он легко высвободился и шагнул к срубу. Эвелина кинулась за ним, но её руки прошли сквозь детскую фигурку, как сквозь туман.
Мальчик наклонился над водой и исчез.
Эвелина упала на колени возле колодца. В чёрной глубине мелькнули белые всплески — словно кто-то плескался в воде. А потом послышался смех. Детский, радостный смех.
— Дедушка! Мама! — кричал голос откуда-то снизу. — Я к вам пришёл!
И снова тишина.
Эвелина медленно закрыла крышку и села рядом, прислонившись спиной к срубу. Теперь она понимала. Колодец не убивал детей. Он собирал их души после смерти, давал им встретиться с умершими родными.
Живые дети пропадали потому, что слышали голоса мёртвых — бабушек, дедушек, младших братьев и сестёр. Голоса звали их к себе, обещали покой и встречу. А несчастные малыши верили и шли за зовом.
Но тот мальчик был уже мёртв. Он пришёл сюда сам, по собственной воле. И ушёл к тем, кто его ждал.
Эвелина открыла тёткин дневник на последней странице:
«Колодец — это дорога. Дорога для тех, кто не может найти покой. Он даёт им то, чего они жаждут больше всего — встречу с любимыми. Но живым туда нельзя. Живые должны жить, а не искать мёртвых в чёрной воде».
Ниже дрожащим почерком было дописано:
«Эвелина, если ты читаешь это — береги колодец. Не дай его засыпать или разрушить. Он нужен. Души детей должны куда-то уходить. Лучше пусть уходят к любящим сердцам, чем бродят по свету в одиночестве».
Эвелина закрыла дневник и посмотрела на крышку колодца. Где-то там, в глубине, мальчик в красной куртке обнимал своего дедушку. Где-то там плескались души других детей, которые нашли свой покой.
А где-то там был её Серёжа.
Она встала и пошла к дому. Завтра нужно будет ехать в область, в больницу — узнать, не умер ли там вчера мальчик лет семи. И если умер, то успокоить его родителей. Сказать, что их сын больше не страдает.
А потом вернуться и остаться здесь навсегда. Стеречь колодец, как стерегла тётка Агафья. Читать молитвы, жечь свечи, не давать живым детям приближаться к мёртвой воде.
И ждать. Ждать того дня, когда сама станет частью этой тишины и сможет спуститься к Серёже.
Но пока — жить. И охранять дорогу между мирами, по которой души находят друг друга в вечности.
В колодце тихо плескалась вода, и ветер нёс над деревней едва слышный шёпот — слова любви, которые умершие говорили своим детям.