Андрей, мой муж, должен был скоро вернуться. Мы были женаты пять лет, и эти годы казались мне почти безоблачным счастьем. Он был моей опорой, моей каменной стеной, человеком, за которым я чувствовала себя как за семью замками. По крайней мере, мне так казалось.
Телефон на столике завибрировал. Имя «Любимый» на экране заставило меня улыбнуться.
— Да, милый, ты скоро? Пирог уже почти остыл.
— Привет, солнышко, — его голос звучал как-то иначе. Не устало, как обычно после работы, а… напряженно. — Слушай, тут такое дело. Я сейчас с родителями. У отца снова сердце прихватило, несильно, но мама в панике.
Внутри что-то неприятно кольнуло. Его родители, Светлана Игоревна и Виктор Петрович, жили в пригороде, в своем небольшом домике. Люди они были, в общем-то, неплохие, но властные. Особенно свекровь. Она всегда знала лучше, как мне готовить, как убирать, как «правильно» любить ее сына. Я терпела, списывая все на разницу поколений и материнскую ревность.
— Что-то серьезное? Скорую вызывали?
— Нет, обошлось, он уже лучше. Но мама просит, чтобы они пожили у нас какое-то время. Хотя бы пару месяцев. Говорит, боится одна с ним оставаться, а в городе и врачи под боком, и я рядом. У них там с отоплением опять проблемы начались, сам знаешь, старый дом. В общем, они уже и дачу свою продали, чтобы не мотаться туда-сюда, а в городскую квартиру переезжать зимой не хотят, ремонт затеяли.
Продали дачу? Странно, они так ею дорожили. Андрей ни слова мне об этом не говорил.
— К нам? — переспросила я, чувствуя, как уютный кокон моего вечера начинает рваться. — Но, Андрей, у нас же всего две комнаты. Куда мы их…
— Ну как куда? В гостиную, на диван. Временно же. Это же мои родители, Аня. Они меня вырастили. Я не могу их бросить в беде. Ты же понимаешь?
Его голос стал жестче, в нем появились те самые нотки, которые не допускали возражений. Нотки, которые я научилась распознавать и которым, к своему стыду, почти всегда уступала. Я представила себе Светлану Игоревну на моей кухне, переставляющую мои кастрюли, комментирующую каждую мою покупку. Представила вечно хмурого Виктора Петровича перед нашим телевизором. Прощай, тишина. Прощай, личное пространство.
— Я понимаю, — выдавила я, чувствуя себя ужасной эгоисткой. — Конечно, пусть приезжают. Раз нужно.
— Вот и умница, — его голос тут же потеплел. — Мы тогда завтра к вечеру и приедем. Я заеду за ними с утра, помогу вещи собрать. Люблю тебя.
Он положил трубку, а я осталась сидеть в тишине, нарушаемой лишь стуком дождя. Запах яблочного пирога вдруг стал приторным и удушливым. Я встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то в глубине души скреблось неприятное предчувствие, тоненькое, как паутинка, но очень назойливое. Что-то здесь не так. Это не просто просьба о помощи. Это что-то другое. Но я отогнала эти мысли. Это же его родители. Моя семья. Я должна помочь.
На следующий день они приехали. И мое дурное предчувствие начало обретать плоть и вес. Вместо обещанных «нескольких сумок с самым необходимым» Андрей и его отец занесли в нашу небольшую прихожую шесть огромных чемоданов, несколько коробок с посудой и даже любимое кресло-качалку Виктора Петровича.
— Это чтобы папе было удобнее, — весело пояснил Андрей, видя мое вытянувшееся лицо.
— А это мои любимые сервизы, — добавила Светлана Игоревна, окидывая мою кухню хозяйским взглядом. — А то у вас, молодых, вечно тарелки разномастные, никакого порядка.
Она говорила это с улыбкой, но я чувствовала укол. Я посмотрела на Андрея, ища поддержки, но он лишь виновато пожал плечами, мол, что поделать, старики. Вечером, когда мы остались в спальне одни, я попыталась поговорить с ним.
— Андрей, я не понимаю. Зачем столько вещей? Они же вроде на пару месяцев.
— Ой, Ань, ну не начинай, — он устало потер переносицу. — Мама есть мама. Она без своих чашек и кастрюль не может. Тебе что, жалко?
— Мне не жалко. Мне странно. Это выглядит так, будто они переехали насовсем.
Он резко сел на кровати.
— А если и насовсем, то что? Это мои родители! У них проблемы со здоровьем, они продали дом, где им жить? На улице? Я не ожидал от тебя такого эгоизма!
Слово «эгоизм» ударило наотмашь. Я замолчала, проглотив обиду. Может, я и правда эгоистка? Может, я просто неблагодарная и не понимаю всей серьезности ситуации? Он увидел, что пробил мою оборону, тут же смягчился, обнял меня.
— Прости, сорвался. Просто очень тяжелый день. Все наладится, вот увидишь. Они поживут немного, мы что-нибудь придумаем.
Я поверила. Или, скорее, заставила себя поверить.
Но «что-нибудь» не придумывалось. Шла неделя за неделей. Моя жизнь превратилась в сущий кошмар, задрапированный под семейную идиллию. Светлана Игоревна полностью оккупировала кухню. Она вставала в шесть утра и начинала греметь посудой, готовя Андрею «правильный» завтрак. Мои попытки приготовить что-то самой встречались снисходительной улыбкой: «Отдохни, деточка, я сама. У тебя все равно так не получится, как Андрюша любит». И Андрюша действительно нахваливал ее стряпню, не замечая, как я молча ковыряюсь в тарелке.
Она переставила мебель в гостиной, «чтобы Виктору Петровичу было больше света». Мои фиалки с подоконника перекочевали на балкон, потому что «от них земля сыпется». Мои книги, которые я так любила, были сдвинуты на полках, чтобы освободить место для фарфоровых слоников свекрови. Я перестала узнавать свою квартиру. Она стала чужой, безликой, заполненной запахами чужой жизни — валокордина, нафталина и маминых пирогов, которые теперь казались мне символом моего поражения.
Любой мой протест, даже самый мягкий, натыкался на стену из обиженного молчания свекрови и раздражения мужа.
— Мама просто хочет как лучше! — говорил он мне по вечерам шепотом в спальне. — Она заботится о нас. Почему ты не можешь этого оценить?
— Андрей, она выкинула мой любимый плед! Сказала, что он старый и выглядит неопрятно.
— Ну и купим новый, в чем проблема? Не делай из мухи слона.
Я чувствовала, как меня медленно, но верно стирают из моей собственной жизни. Я становилась тенью, функцией, бесплатным приложением к их новому укладу. Самым страшным было то, что Андрей этого будто не замечал. Или не хотел замечать. Он приходил с работы, ужинал едой, приготовленной его матерью, смотрел телевизор с отцом и казался абсолютно счастливым. А я… я задыхалась.
Подозрения, которые дремали в глубине души, начали просыпаться и расти. Почему они так спешно продали дачу? Почему так и не начали ремонт в своей городской квартире? Я несколько раз осторожно заводила об этом разговор, но свекровь тут же начинала жаловаться на здоровье, а Андрей укоризненно на меня смотрел.
Однажды вечером, когда все уже легли спать, я не могла уснуть. Я бродила по темной квартире, как призрак. Дверь в гостиную была неплотно прикрыта, и я услышала тихий разговор. Это была Светлана Игоревна, она с кем-то говорила по телефону.
— …да, мы тут насовсем, конечно. Андрюша все устроил. Квартиру нашу городскую мы тоже продали еще в прошлом месяце, зачем она нам теперь? Денежки сыну на его проект отдали, пусть в дело вкладывает. А эта… ну, эта немного характер показывала сначала, но ничего, пообтешется. Куда она денется? Андрюша ее на место поставит, если что. Это же его квартира, он ее еще до свадьбы купил. Так что мы тут полноправные хозяева.
Я стояла, вцепившись в дверной косяк, и не могла дышать. Земля уходила из-под ног. Продали… городскую квартиру? Еще в прошлом месяце? ДО того, как попросились к нам? Отдали деньги Андрею? Значит, все это было ложью с самого начала. Весь этот спектакль с больным сердцем, с ремонтом, с «временным» переездом… Это был тщательно продуманный план. План, в котором мне отводилась роль молчаливой прислуги. А мой муж, мой любимый муж, был главным режиссером этого представления.
Меня затрясло. Холодная, липкая ярость поднималась изнутри. Они все решили за моей спиной. Мой муж и его семья. Они просто поставили меня перед фактом, нагло солгав в лицо. И квартира… Да, он купил ее до брака, и они с матерью не упускали случая мне об этом напомнить, особенно в последнее время. Видимо, готовили почву. Но ведь я вложила в нее всю свою душу, весь наш совместный быт, все свои мечты.
Я вернулась в спальню и посмотрела на спящего Андрея. Его лицо было спокойным и безмятежным. Как ты мог? Как ты мог так предать меня? Я не стала его будить. Я знала, что сейчас, ночью, в порыве гнева, я наговорю лишнего. Мне нужно было время. Нужно было все обдумать.
Следующие несколько дней я жила как в тумане. Я механически улыбалась, подавала на стол, убирала, но внутри меня все умерло. Я смотрела на Андрея и видела не любимого мужчину, а чужого, расчетливого человека. Я наблюдала за его родителями и видела не пожилых людей, нуждающихся в помощи, а захватчиков.
Каждая деталь теперь обретала новый, зловещий смысл. То, как свекровь уверенно распоряжалась нашими общими деньгами, которые Андрей теперь оставлял на тумбочке в прихожей «на хозяйство». То, как свекор уже начал обсуждать с Андреем, не переделать ли мою маленькую мастерскую, где я занималась рукоделием, под его кабинет. Они даже не скрывались. Они действовали, будучи уверенными в моей полной покорности и в своей безнаказанности.
Я ждала. Я не знала, чего именно, но понимала, что должен наступить какой-то предел. Какая-то последняя капля. И она не заставила себя ждать.
В субботу утром я проснулась от громких голосов в гостиной. Андрей, его мать и отец что-то оживленно обсуждали. Я вышла из спальни. На журнальном столике лежал развернутый план нашей квартиры.
— …вот здесь стену уберем, объединим гостиную с кухней, — возбужденно говорила Светлана Игоревна, тыча пальцем в чертеж. — Будет большая столовая, как я всегда мечтала. А спальню вашу мы себе заберем, она побольше и окно на солнечную сторону. А вы с Анечкой в маленькую комнату переедете, вам же много не надо, молодым.
Я застыла на пороге. Они обсуждали перепланировку МОЕЙ квартиры. Моего дома. Они уже распределили комнаты, решив выселить нас из собственной спальни.
Андрей поднял на меня глаза. В них не было ни капли смущения. Только деловитый, холодный блеск.
— О, Ань, ты проснулась. А мы тут как раз думаем, как нам всем удобнее обустроиться. Мама гениальную идею предложила.
В этот момент внутри меня что-то щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Весь страх, вся неуверенность, вся жалость к себе испарились. Остался только холодный, звенящий покой.
Я медленно подошла к столу, взяла план и аккуратно его свернула.
— Никакой перепланировки не будет, — сказала я тихо, но так, что все трое замолчали и уставились на меня.
— В смысле? — первой опомнилась свекровь. — Девочка, ты что себе позволяешь? Мы решаем, как нам лучше жить!
— Вот именно. Вы решаете. А я здесь, видимо, просто предмет мебели, который можно передвинуть из комнаты в комнату. Я достаточно наслушалась. Я знаю, что вы продали свою квартиру еще до переезда сюда. Я знаю, что это был не временный визит, а заранее спланированная акция.
Лицо Андрея потемнело. Он понял, что я все знаю.
— И что с того? — его голос стал ледяным. — Это мои родители, и они будут жить здесь! Я так решил! В моем доме!
— Тогда им придется подыскать другое место. Потому что их пребывание здесь, — я сделала паузу, обводя взглядом их троих, — окончено.
Светлана Игоревна ахнула и схватилась за сердце. Виктор Петрович нахмурился. А Андрей… Андрей побагровел от ярости. Он сделал шаг ко мне, нависая надо мной. Я не отступила. Впервые в жизни я смотрела ему прямо в глаза без страха.
— Ты не хочешь пускать моих родителей? — угрожающе произнес он, чеканя каждое слово. Он был уверен, что этот его последний козырь сработает, как и всегда. Он ждал моих слез, мольбы, извинений. — В таком случае мы разводимся!
Он замолчал, ожидая эффекта. В комнате повисла звенящая тишина. Я смотрела на его искаженное злобой лицо, на испуганные лица его родителей, и чувствовала не боль, а огромное, всепоглощающее облегчение. Как будто с плеч свалился неподъемный груз, который я тащила все эти годы.
Я спокойно выдержала его взгляд и, чуть усмехнувшись уголками губ, ответила всего одно слово.
— Прекрасно.
Это слово прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Лицо Андрея вытянулось. Ярость на нем сменилась сначала недоумением, а потом — откровенной паникой. Он ожидал чего угодно — истерики, упреков, рыданий. Но не этого спокойного, почти радостного согласия.
— Что… что ты сказала? — пролепетал он, отступая на шаг назад.
— Я сказала: прекрасно, — повторила я, чувствуя, как внутри меня разливается стальная уверенность. — Я согласна на развод. Собирайте ваши вещи. Все вместе.
Светлана Игоревна, поняв, что представление окончено и финал оказался совсем не таким, как в ее сценарии, издала театральный стон.
— Что ты наделал, сынок! — запричитала она, вскакивая. — Я же тебе говорила, что с ней надо помягче! Куда же мы теперь? Мы же все деньги тебе отдали! Все, до копеечки!
Вот оно. Андрей побледнел еще сильнее, бросив на мать испепеляющий взгляд. Теперь все стало до отвратительного ясно. Это была не просто попытка сесть мне на шею. Это была целая финансовая операция. Они продали всю свою недвижимость, отдали деньги сыну на какой-то его «проект», о котором я, конечно же, ничего не знала, и планировали жить в моей квартире, на моем обеспечении, до конца своих дней. А меня, в случае чего, можно было бы просто выставить за дверь, ведь квартира-то «его». Какая гениальная, какая циничная схема.
— Собирайтесь, — повторила я, и в моем голосе не было ни капли сомнения. — Я даю вам двадцать четыре часа.
Андрей попытался что-то сказать, подойти ко мне, снова включить привычную манипуляцию: «Анечка, ну я же не всерьез, я погорячился…». Но я просто развернулась и ушла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. Я слышала их приглушенные крики, взаимные обвинения, плач его матери. Но мне было все равно. Этот шум был снаружи. А внутри меня впервые за долгие месяцы наступила тишина.
Следующий день был похож на дурной сон. Суета, хлопанье дверьми, скрежет скотча на коробках. Андрей несколько раз пытался со мной поговорить. Он извинялся, говорил, что любит меня, что родители его «обработали», что он все вернет и все исправит. Но я смотрела сквозь него. Человек, которого я любила, исчез. А может, его никогда и не было. Был лишь этот расчетливый, слабый мужчина, который так легко предал меня ради собственной выгоды и удобства. Когда они уезжали, он стоял в дверях и смотрел на меня с мольбой. Я молча закрыла перед ним дверь.
Когда за последней коробкой захлопнулась входная дверь, я прошла по пустой квартире. Она снова стала моей. Тихой, просторной, пахнущей пылью и свободой. Я подошла к окну, тому самому, у которого стояла в вечер их первого звонка. Дождя не было, сквозь облака пробивалось робкое ноябрьское солнце. Я открыла створку, впуская в комнату холодный, свежий воздух. Было ли мне больно? Да. Но это была чистая, здоровая боль, как после сложной, но необходимой операции. Боль, которая означала начало исцеления. Я потеряла семью, которой, по сути, никогда и не имела. Но я нашла нечто гораздо более ценное — себя. И поняла, что иногда самое страшное слово «развод» может звучать как самое сладкое слово «свобода».