Дождь барабанил по крыше остановки, под этот звук хорошо думается о судьбе. «Что теперь будет?» — размышляла Елена.
— Денег у меня — на несколько дней, не больше. Работу с больным сердцем найти сложно. Жить негде. Друзей нет — Андрей всех отваживал. Родственников тоже нет.
Рядом с ней на скамейке сидела пожилая женщина с сумкой продуктов. Время от времени она поглядывала на Елену с любопытством и сочувствием.
— Дочка, — наконец не выдержала она, — у тебя такое лицо расстроенное. Что-то случилось?
— Ничего особенного, — попыталась отшутиться Елена. — Жизнь случилась.
— А чемодан зачем? Далеко ехать собралась?
— Не знаю пока… — честно ответила Елена.
Женщина покачала головой: нынче молодежь совсем другая стала. В наше время девушки без точного плана из дома не уходили. Но, странное дело, страха она не чувствовала. Была боль, обида, растерянность — но не страх. Может быть, потому, что хуже уже не будет. Или потому, что впервые за долгое время ей не нужно было ни перед кем оправдываться.
Вдалеке показались огни автобуса. Старый, потрёпанный, но для неё сейчас — как спасательный круг. Елена встала, подняла чемодан. Сердце ёкнуло, но не от аритмии, а от осознания того, что она делает первый шаг в новую жизнь.
Подошёл автобус — старый, грохочущий, с запахом солярки и мокрых курток. Водитель — мужчина лет пятидесяти с усталыми глазами — окинул её равнодушным взглядом.
Елена села у окна и положила чемодан на колени. За стеклом мелькали знакомые улицы: теперь они казались декорациями к чужой жизни. Фонари отражались в лужах, создавая иллюзию двойного мира — настоящего и перевёрнутого.
— Далеко едете? — спросил водитель, заметив её растерянность.
— Не знаю, — честно ответила Елена.
— Куда автобус идёт?
Водитель удивлённо посмотрел на неё в зеркало:
— До конечной. А там уж как повезёт. Проблемы какие?
— Да так, жизненная, — махнула рукой Елена.
— Понятно, — сочувственно кивнул он. — Бывает. Главное — не опускать руки.
— Тогда до конечной, — решила Елена.
Может, это и к лучшему, думала она, глядя на огни города. Может, мне нужно было пережить это, чтобы понять что-то важное — о себе, о жизни…
О том, что нельзя растворяться в другом человеке полностью. О том, что любовь без уважения — это не любовь, а зависимость.
В автобусе было тепло и тихо. Несколько пассажиров дремали, покачиваясь в такт движению. За окном проплывала ночная жизнь города: горящие окна квартир, редкие прохожие под зонтами, одинокие собаки у подъездов.
Автобус катил по ночным улицам, увозя её от прошлого в неизвестное будущее. И впервые за долгое время Елена почувствовала себя хозяйкой своей судьбы — пусть даже эта судьба пока умещается в один потрёпанный чемодан. Дождь за окном постепенно стихал, а в её сердце, вопреки диагнозу врачей, зарождалась робкая надежда: возможно, худшее уже позади. Главное — не оглядываться назад и не жалеть о том, что было.
Впереди — новая жизнь, и теперь только она сама будет решать, какой ей быть. Автобус покачивался на неровностях дороги, убаюкивая редких пассажиров монотонным гулом двигателя. Елена прижалась лбом к холодному стеклу и наблюдала, как за окном проплывают огни ночного города — словно звёзды упавшей с неба галактики. Сердце билось неровно: то замирало на секунду, то вдруг учащалось так, что перехватывало дыхание.
Что же со мной происходит? — думала она, машинально прижимая ладонь к груди. Врач говорил об аритмии, но сейчас это ощущалось не как медицинский диагноз, а как физическое воплощение душевной боли. Каждый неправильный удар сердца отзывался в висках, каждый пропущенный оставлял ощущение пустоты в груди.
За час езды автобус заметно опустел. Осталась только она да пожилой мужчина в заношенной куртке, который что-то бормотал себе под нос, покачивая головой. Водитель изредка поглядывал в зеркало заднего вида на озадаченную пассажирку с чемоданом, которая не знала, куда едет. В воздухе висел запах застоявшегося дождя и людской усталости. Пассажиры дремали, укачанные ритмичным постукиванием колёс по стыкам дорожного полотна.
Елена завидовала их спокойному сну — сама она не могла расслабиться ни на секунду. Каждая клеточка тела была напряжена от тревоги и неуверенности в завтрашнем дне. Что будет дальше? Куда она поедет, когда закончится маршрут? В кошельке лежали жалкие две тысячи рублей — последние деньги, которые она припрятала «на чёрный день», для лекарств.
На эти деньги можно прожить, в лучшем случае, неделю — не больше. А потом что?
— Скоро конечная, — предупредил водитель, когда автобус съехал на просёлочную дорогу. — Вы точно туда?
— Да, — тихо ответила Елена, хотя сама не знала, что её ждёт в конце маршрута.
За окном город постепенно уступал место пригороду: редкие домишки, тускло освещённые остановки, призрачные силуэты деревьев в сером мареве дождя. Фонари встречались всё реже, дорога становилась уже, а по обе стороны тянулись заросли кустарника и молоденьких берёз.
И вдруг — будто декорация к готическому фильму — из темноты выплыли высокие кованые ворота и каменная ограда. Кладбище.
Автобус остановился с резким шипением тормозов, выбросив облако пара из-под колёс. Водитель обернулся:
— Всё, дальше не езжу. Обратный рейс через полчаса. Уверены, что здесь выходите?
Елена поднялась, почувствовав, как подкашиваются ноги. Головокружение накрыло с внезапной силой — пришлось уцепиться за поручень, чтобы не упасть. Перед глазами мелькнули чёрные точки.
— Девушка, вам плохо? — забеспокоился водитель. — Может, в больницу? Городская тут рядом...
— Нет, нет, — замотала головой Елена, — я просто устала.
Водитель колебался, недоверчиво вглядываясь в неё сквозь тусклый свет фонаря.
— Тут место не очень для отдыха... Может, до города довезу? Не положено, конечно, но...
— Спасибо, всё в порядке, — заверила его Елена, хотя в порядке не было абсолютно ничего.
Она взяла свой чемодан и медленно спустилась по ступенькам. Холодный воздух хлестнул по лицу, принося запах мокрой земли, опавших листьев и чего-то ещё — какого-то неуловимого, тревожного, заполнившего душу странным волнением.
Автобус развернулся и исчез, оставив Елену одну — под тусклым фонарём остановки, окружённую мраком.
Вокруг стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь скупыми звуками ночного леса да перестуком капель дождя по листве. Ни машин, ни людей, ни даже бродячих собак... Только она, чемодан и высокие ворота кладбища, которые в этом желтоватом свете казались порталом в другой мир.
Дождь превратился в колючую, пронизывающую изморось. Елена оглянулась: только дорога, уходящая в темноту, и высокая каменная ограда кладбища...
Куда она попала? И, главное, что теперь делать? Сердце забилось ещё сильнее, дыхание стало частым и сбивчивым. Паническая атака — так называл это доктор. Надо успокоиться, дышать ровно, думать о чём-то хорошем. Но разве было сейчас хоть что-то хорошее в её жизни? Елена попыталась сосчитать до десяти, как советовал доктор в поликлинике, но мысли разбегались по углам, как испуганные птицы.
В голове стучала только одна фраза: «Что теперь? Что теперь? Что теперь?...»
— Простите, — раздался за спиной мужской голос.
Елена резко обернулась и чуть не упала от испуга. Чемодан выскользнул из руки и со стуком упал на мокрый асфальт. Рядом стоял мужчина — лет тридцати пяти, высокий, в тёмной куртке, с тревожным лицом. Откуда он появился? Она ведь не слышала ни шагов, ни машины.
— Извините, что напугал, — поспешил объясниться он, заметив её растерянность. — Я доктор. Игорь Кузнецов. Возвращался с вызова, увидел вас здесь...
— Доктор? — переспросила Елена, пытаясь унять дрожь в голосе.
Сердце колотилось так отчаянно, что казалось, его стук слышен на всю округу.
— Кардиолог, — кивнул он, подходя ближе. — И вы не выглядите здоровой. Разрешите?
Не дожидаясь ответа, он осторожно взял её за запястье и нащупал пульс. Прикосновение было профессиональным, но необыкновенно тёплым. Пальцы длинные, ухоженные — сразу видно: либо хирург, либо музыкант. Через минуту Игорь нахмурился:
— Сердце скачет, как бешеное. Сто тридцать ударов в минуту — это серьёзно. Вы принимаете лекарства?
— Врач выписал... но... — Елена запнулась. Как объяснить, что лекарства остались там, в квартире, из которой её выставили?
— Но что? — спокойно, но настойчиво переспросил Игорь, не отпуская её руку.
— Я... забыла их, — солгала она, не решившись признаться, что теперь у неё нет дома, где их можно было бы оставить.
Игорь внимательно посмотрел на Елену: бледное лицо, дрожащие руки, мокрая одежда, чемодан у ног. Глаза его были умные, проницательные — такие, какими смотрят люди, привыкшие видеть других насквозь.
— А что вы здесь делаете в такое время? — мягко спросил он. — На кладбище ночью... Странновато для здорового человека. А вам с вашим состоянием вообще тут нельзя находиться.
Елена почувствовала, как к горлу подкатывает ком, этот незнакомый человек проявлял к ней больше заботы, чем родной муж за последние месяцы. В его голосе не было ни упрека, ни подозрения, только искренняя тревога.
продолжение