Книга 7. Завещание Завоевателя
Эпоха закончилась в тишине.
В комнате, где еще мгновение назад билось сердце целой державы, где рождались планы завоеваний и вершились судьбы народов, воцарился звенящий покой.
Покой, который бывает только после того, как уходит самое важное.
Бала-хатун, не выпуская холодеющей руки своего Османа, тихо опустила голову ему на грудь, как делала это тысячи раз, засыпая рядом с ним.
Ее плечи беззвучно содрогались в рыданиях, которые не находили выхода, застревая в горле тугим, болезненным комком. Она не плакала, она просто ломалась изнутри.
Малхун-хатун, сильная, как скала, та, что всегда была опорой и для мужа, и для всей семьи, подошла к ней. Ее лицо было непроницаемо, но в глазах стояла такая глухая тоска, что казалось, мир вокруг потерял все свои краски.
Она молча положила руку на плечо Балы, разделяя ее горе, как делила с ней все эти годы любовь одного мужчины.
А два брата, два наследника, Орхан и Алаэддин, стояли у изножья кровати, как окаменевшие изваяния.
Отец ушел.
Эта мысль, простая и страшная, билась в голове Орхана, как пленная птица в клетке. Он ушел. И теперь вся тяжесть этого неба, которую он так легко и уверенно держал на своих могучих плечах, рухнула на меня. На мои плечи.
Смогу ли я? Достоин ли я? Эти вопросы, острые, как кинжалы, вонзались в его сердце. Он ощущал не горе, а первобытный, леденящий ужас перед той ответственностью, что легла на него.
Он посмотрел на Алаэддина. Его младший брат не плакал. Его лицо было похоже на маску из белого мрамора, холодную и неподвижную.
Но в его глазах, обычно ясных и мудрых, стояла такая вселенская, такая нечеловеческая скорбь, что Орхану на мгновение стало страшно.
Он понял, что Алаэддин, всегда бывший рядом с отцом, потерял не просто правителя, а целую вселенную.
Именно Алаэддин первым нарушил гнетущую тишину.
– Теперь ты – Султан, – сказал он, и его голос был ровным и тихим, но в нем не было ни капли жизни. Это были просто слова, лишенные всякой эмоции.
Он медленно подошёл к Орхану, и его движения были выверены и точны, словно он исполнял древний ритуал. Он склонился перед старшим братом в первом, самом тяжелом и самом важном поклоне.
Поклоне, который разделял их прошлое и их будущее.
– Да здравствует Султан Орхан-гази.
****
Новость о смерти Османа не кричали глашатаи на площадях. Она не разносилась громким набатом. Она расползалась по улочкам Бурсы тихим, скорбным шепотом, от дома к дому, от сердца к сердцу, как утренний туман, окутывающий город.
И город заплакал.
Плакали тюркские воины, закаленные в десятках битв, потерявшие своего вождя, своего отца-командира, который знал каждого из них по имени.
Плакали греческие купцы в своих лавках, потерявшие справедливого и мудрого правителя, который защищал их караваны от разбойников и судил по чести, а не по толщине кошелька.
Плакали еврейские ремесленники, которых он избавил от непосильных византийских поборов, дав им возможность спокойно работать и кормить свои семьи.
Даже христианские священники в своих небольших церквях, которые он не тронул, зажигали свечи за упокой души того, кого они когда-то считали диким врагом, а потом увидели в нем защитника и гаранта порядка.
Весть, как степной пожар, невидимый, но всепоглощающий, полетела во все концы молодого, только что рожденного государства.
Гонец, весь в пыли и пене, примчался в Никею. Тургут-бей, старый волк, прошедший с Османом огонь и воду, услышав страшные слова, медленно опустился на одно колено.
По его старому, изрезанному шрамами лицу покатились крупные, мужские слезы. Армия, потерявшая своего основателя, замерла в скорбном, оглушительном молчании.
В тот же день началось великое прощание.
Тело Султана Османа, омытое по обычаю и укутанное в простой белый саван, как того требует Ислам, без всяких украшений и регалий, вынесли из дворца.
Но несли его не слуги и не рабы.
Простые деревянные носилки, покрытые старым, выцветшим от солнца и ветров знаменем племени Кайы, на свои плечи подняли его сыновья, Орхан и Алаэддин, его старые соратники, Тургут-бей и Кёсе Михал, и его верные визири, Акче Коджа и Хаджи Кемаледдин.
Те, кто был его тенью при жизни, стали его последней опорой после смерти.
Вся Бурса вышла на улицы. Тысячи, десятки тысяч людей.
Они стояли молча, провожая своего первого Султана в последний путь. Никто не кричал, не причитал. Лишь тихий, сдавленный плач стоял над городом, словно сама земля оплакивала своего хозяина.
Процессия медленно двигалась к холму, на котором, в мягких лучах предзакатного солнца, сиял тот самый серебряный купол византийского монастыря, который Осман выбрал своим последним пристанищем.
У подножия холма их ждал Шейх Эдебали.
Он был старым, как сами эти горы. Его тело было слабым и ссохшимся, но дух его был ясен и силен, а глаза светились мудростью веков.
Он встал во главе погребальной молитвы-джаназа. Его тихий голос, читающий суры Корана, разносился в полной тишине, и казалось, что ему вторят горы и небеса.
Когда молитва была окончена, он повернулся к тысячам собравшихся.
– Вы плачете, дети мои, – сказал он, и его голос, тихий, но звенящий, как струна, долетал до каждого сердца. – Вы думаете, что потеряли своего отца и правителя. Вы ошибаетесь.
Он указал своей тонкой, морщинистой рукой на простые носилки.
– Тело человека – это лишь семя. Оно умирает и уходит в землю, чтобы дать жизнь новому. Но дело, которое он совершил, вера, которую он нес в своем сердце, и мечта, которую он посеял в ваших душах, – это могучее дерево, которое только-только начало расти.
Он перевел свой пронзительный взгляд на Орхана и Алаэддина, стоявших с опущенными головами.
– Осман-гази не умер. Он просто стал корнями этого дерева, уходящими глубоко в эту благословенную землю. А его сыновья – его крепкими ветвями, которые будут расти дальше, к самому небу. Не плачьте о нем. А молитесь за него. И будьте достойны его великого наследия.
****
Новость о смерти Османа достигла и Константинополя, принесенная быстрым кораблем.
Гонец, запыхавшийся и сияющий от счастья, ворвался в тронный зал Влахернского дворца, нарушая придворный этикет.
– Ваше Величество! Великий дука! – выкрикнул он, задыхаясь. – Варвар умер! Осман-тюрк – мертв!
Император Андроник, услышав эту весть, не смог сдержать радостной, злорадной улыбки.
Великий дука Алексей Филантропин, его правая рука и главный стратег, рассмеялся холодным, змеиным смехом, от которого у придворных пробежал мороз по коже.
– Лев умер! – сказал он, потирая руки.
– А его львята еще не окрепли и, наверняка, уже грызутся за наследство, как шакалы, – подхватил император, его глаза блеснули надеждой.
Алексей подошёл к большой карте, расстеленной на столе.
– Настало наше время, мой повелитель. Пока они делят власть и плачут на могиле своего вождя, мы вернем то, что они у нас отняли. Их главная армия все еще под Никеей, но она без вождя, и ее дух сломлен. Они как змея без головы.
Его палец, тонкий и хищный, ткнул в карту, прямо в изображение Никеи.
– Мы соберём новый флот и новую армию. Мы ударим по Никее с моря и с суши одновременно. Мы вернем себе наш священный город, а затем пойдем на Бурсу, на их логово!
– Действуй, Алексей! – приказал император, его голос дрожал от нетерпения. – Не дай им опомниться! Уничтожь их, пока они слабы и растеряны! Сожги их гнездо!
****
Эпоха Османа закончилась. Но мир, о котором он мечтал для своих детей, продлился недолго.
Первое, самое страшное испытание для нового, молодого Султана Орхана уже стояло у его порога, занесенное мечом и готовое нанести удар.
Дорогие читатали, спасибо за интрес и поддержку.
Это пмогает лучше двигаться дальше