1.
Чем меньше лет впереди остается, тем больше тянет обернуться к будущему спиной, и жить, глядя назад – в прошлое. Во всяком случае, у Анны было так. Может быть потому, что всё любимое ею осталось - там, в прошлом.
Анна еще не считала себя старухой. Если бы людской век измерялся именно веком, ста годами, Анна находилась бы посредине. Но если описывать жизненный путь….
Анне виделось - колесо. И если когда-то, в юности, впереди был подъем – к свету, к чему-то лучшему, во всяком случае, так казалось, то теперь кабинка «чертова колеса» опускалась. И уже было видно траву.
А еще Анна привыкла сравнивать возраст - с месяцами. Нет, не с временами года, это-то понятно и всем известно. Юность – весна, зрелость - лето, ну и так далее, пока не доберешься до зимы.
С месяцами выходило конкретнее.
Тот возраст, с которого Анна начинала помнить себя – это был апрель. Первая капель, первые цветы. Лет в четырнадцать пришла пора мая. Свежего, тревожного, головокружительного мая, когда так и ждешь, что кто-то бросит тебе в открытое окно букет тюльпанов – алых, как те самые паруса… Или будет ждать в сгущающихся сумерках возле раскидистых кустов благоухающей сирени.
Зрелость тянулась как лето – с жарою, со страдою, с запаркой… Со скромными луговыми цветами – маленькими радостями, которые приносила жизнь. И думалось, что так и будет всегда.
А теперь Анна ощущала кровное родство с осенью. Не с теми первыми днями сентября, когда перемены еще незаметны. Но с сентябрем поздним, когда все стоит в золоте и багрянце, когда - последняя красота, и всё темнее ночи, и дело движется к беспросветному ноябрю.
Ныряя мыслями в детство, в самые глубокие свои воспоминания, где все помнится слегка расплывчато, неточно, будто и вправду на большой глубине, Анна неизменно видела перед собою хутор, где выросла. Выросла в обнимку с природой, с землей, со скотиной, которую в то время отнюдь не считала «скотом», но друзьями.
Анна была на редкость слабой девочкой. Вот так – свежий воздух, парное молоко, а она не вылезала из тяжелых простуд, из пневмоний, а самое худшее – больная спина, не выносившая никакой нагрузки. Поэтому отец и мать, сами работавшие от темна до темна, дочку работой не грузили.
И у Анны было время – воображать.
Вот брошен шланг под яблоню, наполняется водой приствольный круг, а для девочки это – ров вокруг замка, через который можно строить из щепок мостики. А еще – рвать листочки и делать из них «лодочки», спасать случайно угодивших в воду мушек.
Для Анны всё живое всегда имело право на жизнь, и это было где-то в глубине ее натуры, в самой сердцевине, а потому – неистребимо. Поэтому, даже если бы она выросла сильной и крепкой – родительское дело она перенять бы не смогла.
Недавно Анна поняла, что все это так и осталось в ней. Она стояла на автобусной остановке, ждала маршрутку. Бог весть как в кармане ее куртки оказалось зернышко пшеницы. Анна вытряхнула его на асфальт, но почти тут же машинально нагнулась, подняла, перенесла к краю дорогу и бросила в траву. Может – прорастет, может, будет у зерна шанс на жизнь.
Еще тронуло Анну в Интернете ( она всю жизнь проработала корректором – сначала в газете, потом – на удаленке, и в сети сидела подолгу, бывало – «пахала» с утра до ночи, как родители в поле). Некто спросил – мол, в деревню хочу переехать, кого можно завести, чтобы не уби-вать, не резать? Ему объясняли внятно и разумно, что так не получится, что нельзя будет подарить всем быкам, баранам и курам « счастливую старость» - сплошное разорение выйдет для хозяина, да из окружающих не поймет никто. А кто-то огрызнулся: «Блох разводи, они вырастут – сами от тебя ускачут, фермер х…в….» Но Анна этого чудака вполне понимала. Ведь она саама, окончив сельскую школу – уехала в город, и там осела на большую часть жизни, на то самое «лето», которое теперь уже нельзя вернуть, переиграть.
Хотя предполагается, что брат любит сестру - богатую, а муж жену – здоровую, Анна все-таки побывала замужем. Для Сергея это был второй брак, от первого у него осталась дочь. Изящная девочка Вика, которая вела себя так, будто ровным счетом ничего не умеет и не может – и окружающие самым естественным образом начинали ей помогать, решать ее проблемы.
Когда Сергей сделал Анне предложение, Вика уже училась в институте, самом престижном в городе, на платном отделении. Платил, разумеется, отец.
У Анны с Сергеем были хорошие годы. Никаких страстей, никаких авантюр, свойственных молодости. У него – не тот возраст, у нее – не то здоровье. Неспешно ездили к морю в бархатном сентябре. И теперь – только закроешь глаза – предстанет маленькое кафе, немноголюдный пляж, празднично-голубая полоса моря, в бокалах – хванчкара или киндзмараули, долгие разговоры, тихая музыка. И возвращение во временный дом по темным улицам маленького поселка. До эпохи сотовых телефонов у них с Сергеем даже фонарика с собой не было. И они шли ощупью, поддерживая друг друга. А звезды в небе были такие большие и яркие, точно Бог просыпал крупную соль, и всё густо усыпано ее сияющими крупинками.
И даже ноябрь, гадкий ноябрь, во время которого у Анны болела каждая косточка – вместе с Сергеем пережить было легче. Спасало то же воображение, которое, если разобраться – правит миром. И так легко было представить, что в электрическом камине горит настоящий огонь. А книги были самыми настоящими, и крепкий чай - тоже. Но дороже всего была возможность переброситься словом – впрочем, они с Сергеем понимали друг друга и без слов, хватало взгляда.
И пусть за окном ледяная крупа, сменяющаяся дождем, пусть даже днем – мрачные сумерки, но приходили в гости друзья, но можно было задернуть шторы и забыть про погоду, которая – сплошное мучение, даже смотреть на нее – тошно. А здесь и сейчас – было смешно, легко и весело.
Выходные скрашивала возможность «зарядиться» друг от друга, от домашнего уюта, от любимых друзей. А потом Сергей уходил на работу, Анна же возвращалась к компьютеру, к текстам, к рукописям. И это дело, которому она отдала такой большой кусок жизни – тоже было ей дорого.
Анна хорошо помнила, что правила очень тяжелую вещь – про ма-ньяка, который уже в детстве истя-зал тех, кто слабее, истя-зал зверье. Ей хотелось отказаться именно от этой рукописи, от работы с этим автором.
Но тут позвонили – у Сергея случился ин-сульт, прямо на работе.
И все же – даже последующие пять лет, когда Анне приходилось выхаживать мужа, точно ребенка – она потом вспоминала с бережной нежностью, восстанавливала каждую подробность.
У них получалось! Постепенно возвращалась сила к правой руке – Сережа без конца сжимал и разжимал тренажер, резиновое кольцо, которое со временем потемнело. Все более ясной становилась речь . В конце они даже ходили гулять – пусть медленно, пусть с палочкой. «Мы ходим с тросточкой», - Анна говорила о муже «мы», чаще так матери говорят о ребенке.
И уже было совершенно неважно – ноябрь за окном или май, берег моря, или усталый пропыленный город. Лишь бы было «сегодня», и «завтра», и еще сколько-то впереди.
Они оба поверили даже, что опасность осталась позади, а впереди – что-то хорошее. И если жить вот так, одним днем, тихо, не позволяя себе многого, «не нарываясь», то оно и ничего…
Но тут случился второй ин-сульт. И ясно было, что после него Сергей уже не встанет. Что счет пошел на дни.
Тогда приехала Вика, посмотрела на отца, неподвижного. Лицо у него приобретало уже какой-то не-живой цвет. Вика предложила вынуть из-под головы отца подушку. Она от кого-то слышала – так отец уйдет быстрее, будет меньше мучи-ться.
Может – это была ерунда, ОБС, «одна баба сказала», но Анна встала перед кроватью и сказала:
- Не дам.
Сергей всегда ее берег. И теперь не нагрузил излишне, хотя она уже «проходила» многое, и теперь согласна была, чтобы это всё пусть сколько угодно, но длилось.
Однако Сергей пролежал всего два дня. И ушел – тихо, будто во сне.
После Анне хотелось только – остаться одной. Чтобы никого рядом. Чтобы по-выть. Если можно – в голос. Но Вика, которая никогда ничего не умела, теперь распоряжалась поминками. А когда все ушли – Вика вошла в комнату к Анне и сказала, что есть завещание. Эта квартира, которую Анна считала своим домом, принадлежала ее отцу, и он завещал ее им обеим – жене и дочери. Наивный мечтатель – Анну он любил, но и Вику не хотел обделять. Верил, что «его девочки» не поссорятся, будут поддерживать друг друга.
- Мы вас не выгоним, конечно, - сказала Вика.
Под «мы» - она имела в виду свою собственную семью, сложившуюся к тому времени: мужа, детей… Вика могла бы выкупить долю Анны, но решила этого не делать. Она знала, что мачеха всегда – всем – всё - уступает и решила ее выжить. Создать такие условия, чтобы мачеха съехала сама.
Анна поняла это не сразу. Она на долгое время просто отупела от го-ря. Сидела в своей комнате, тихо, не выходила. Жизнь разб-илась на осколки, и было неизвестно – стоит ли ее вообще склеивать.
А за дверью звенели молодые голоса, и часто слышался смех.
Продолжение следует.
Я не одна такая
Подпиской на мой телеграм - вы помогаете мне работать дальше