Петька - найдёныш 1
Лето 1941-го стояло тёплое, тихое, будто не хотело отпускать уходящую мирную жизнь. Вечером в деревне на закате играла гармонь, и по улице разливались весёлые переливы музыки. У калитки, где вились полевые ромашки и тянулись к небу васильки, стояли двое – Коля и Маша. Они держались за руки и не хотели отпускать друг друга.
Маша смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых блестела тревога.
– Что же теперь будет? Мне так страшно тебя отпускать… – она говорила почти шёпотом, словно боялась, что слова улетят вместе с ветром. – Мы ведь после войны поженимся, правда?
Коля крепче сжал её ладонь.
– Конечно, Маш. Только вернусь – сразу свадьбу сыграем, – сказал он твёрдо, но в голосе слышалась сдержанная боль: он знал, что путь будет долгим и страшным.
На следующее утро деревня провожала мужчин на фронт. По дороге шагали односельчане – кто в шинели, кто в простой крестьянской одежде, с узелком за плечами. Женщины плакали, старики крестили сыновей и внуков, дети бежали следом, не понимая, почему папы уходят. Коля шёл рядом с другими, держался прямо, не оглядывался, а Маша стояла у калитки и смотрела ему вслед, сдерживая слёзы. Казалось, если она заплачет, то сорвёт последние силы, которыми он держится.
Прошла неделя, и Маша решилась. В городе открылся госпиталь для раненых. Она понимала: сидеть дома и ждать писем – невыносимо. Хотелось быть нужной, спасти хотя бы чью-то жизнь. И девушка уехала в город.
Госпиталь разместили в здании бывшей школы. Классы превратились в палаты, коридоры наполнились запахом лекарств и карболки. Повсюду слышались стоны и крики, звенели склянки с лекарствами, стучали шаги медсестёр.
Маша быстро научилась не пугаться крови, привыкла к тяжёлому запаху ран, перестала вздрагивать от хрипов и бреда.
Днём и ночью она ухаживала за солдатами: перевязывала, поила, поддерживала в минуты отчаяния. Ела урывками, когда хватало минутки, спала прямо на жёсткой лавке в ординаторской, не раздеваясь. В глазах стоял вечный туман усталости, но в сердце жила твёрдая уверенность: пока она нужна раненым, она должна держаться.
Иногда, утирая пот со лба и выпрямляясь после долгой смены, Маша вспоминала Колю. В письмах он обещал вернуться. А она – обещала дождаться.
В палате, где пахло йодом и свежими бинтами, молодой солдат метался на койке. Его глаза были полны ужаса – он только что очнулся после тяжёлой операции и вдруг понял, что рук больше нет. Он кричал, брыкался ногами, пытаясь вырваться из кошмара.
Маша склонилась над ним, держала его голову, прижимала к себе, как ребёнка.
– Тише, милый… Тише… – шептала она, едва сдерживая слёзы. – Всё позади… Живой ты, понимаешь? Живой…
Он постепенно стихал, тяжёлое дыхание выровнялось. Наконец, измученный, уснул.
Маша осторожно поправила одеяло и вышла из палаты. Голова гудела так, что казалось – стоит ей прислониться к стене, и она упадёт, заснёт прямо на холодном полу. Но спать нельзя. Она вышла на крыльцо, вдохнула ночной воздух.
Над городом раскинулось ясное летнее небо, усыпанное звёздами. Воздух пах липой и пылью, ночные мотыльки били крыльями о фонарь. Маша опустилась на деревянные ступеньки, закрыла глаза. Хотелось просто сидеть и дышать.
И вдруг послышался тихий писк. Сначала ей показалось, что это кошка. Она вздрогнула, прислушалась. Писк повторился, слабый, жалобный.
Маша резко открыла глаза и повернула голову. Рядом, у стены за крыльцом, лежал какой-то свёрток. Она подалась вперёд, сердце её застучало.
– Господи… – прошептала она, осторожно поднимая его.
В руках оказался младенец, крошечный, едва заметный под старой тряпицей. Щёчки его были влажными от слёз, ротик жадно искал грудь.
Маша прижала ребёнка к себе и, не веря своим глазам, поспешила обратно в помещение госпиталя. Под тусклой лампой она развернула свёрток: это был мальчик, совсем крошечный, от силы месяц-два.
Маша стояла посреди коридора с ребёнком на руках и не знала, что делать. И только глухие шаги в тишине заставили её поднять голову.
Из тёмного угла показалась пожилая санитарка – тётя Нюра, женщина с усталым, но добрым лицом, вечно ходившая в переднике. Она взглянула на Машу, на младенца и ахнула.
– Матушки святые… Машенька, откуда?
– Нашла, – Маша едва выговорила, прижимая ребёнка. – У крыльца лежал… совсем один…
Тётя Нюра быстро сориентировалась.
– Давай сюда. Молочка у меня есть, коровье… попробуем накормить.
Они вместе прошли в маленькую кухоньку. Тётя Нюра разогрела молоко, маленькой ложкой осторожно капала его в ротик малышу. Тот зашевелился, стал жадно есть.
Маша села рядом и смотрела, как ребёнок пьёт. Её руки дрожали, а в груди разливалось странное чувство – не страх и не жалость, а что-то совсем другое. Тёплое, сильное, словно этот маленький человечек уже стал её частью.
Так до утра они и сидели вдвоём – Маша и тётя Нюра, присматривая за найденышем. Когда мальчик наконец заснул, укутанный в старую шаль, Маша наклонилась к нему и едва слышно произнесла:
– Ты теперь не один…
Утром в госпитале запахло кашей и свежим хлебом, который разносили по палатам. Раненые ворочались на койках, кто-то стонал, кто-то вполголоса звал санитарку.
Доктор Ефим Петрович вошёл в небольшую комнату, где Маша и тётя Нюра всю ночь сидели с найденным младенцем. Мальчик спал спокойно, прижавшись к сложенной вчетверо простынке.
Доктор склонился над ним, аккуратно коснулся лба и щёк.
– Здоровый. Слава Богу, не простыл, – сказал он, и в голосе его прозвучало облегчение. Потом он поднял глаза на Машу. – Но надо в милицию сообщить. Тут у нас дома малютки нет, придётся везти в соседний город. Там и оформят.
Маша молча кивнула, но взгляд её был прикован к мальчику. Его крошечные пальчики дёрнулись во сне, словно он держал кого-то за руку.
– А если… оставить его здесь? – тихо спросила она.
Доктор вздохнул, снял очки, протёр их платком.
– Маш, это дело серьёзное. Ребёнок – это не перевязка и не дежурство. Ты подумай хорошенько.
Но Маша уверенно покачала головой. Она знала: не отдаст. Как можно было отпустить того, кто так беззащитно уснул рядом?
Вскоре Маша всё же поехала в родное село. Ей нужно было поговорить с матерью. В доме пахло печёным хлебом и сушёными травами. На столе стояла кружка молока, ломоть чёрного хлеба.
Они сидели напротив друг друга, мать вязала, не поднимая глаз.
– Мам… – Маша набралась смелости. – Я нашла ребёнка. Он не мой, но стал мне родным. И я хочу его усыновить.
Руки матери дрогнули. Она наконец подняла глаза – усталые, тревожные.
– Да ты что, с ума сошла? – выдохнула она. – У тебя жених на фронте, а ты с младенцем? Как ты сама справишься? У тебя и так жизнь не сахар, а тут ещё чужой рот…
Маша сжала губы.
– Я справлюсь. – Голос её был твёрд, как никогда.
Мать тяжело перекрестилась, но спорить больше не стала. Она знала: если дочь что-то решила – переубедить её невозможно.
Маша встала из-за стола, обняла мать, почувствовала, как та дрожит от волнения, и вышла из избы. Её уже ждал город, госпиталь и крошечный мальчик, которого она называла своим сыном.
Доктор Ефим Петрович, вечно строгий, но в глубине души добрый человек, долго смотрел на Машу. Она стояла перед ним, уставшая, с тенью синяков под глазами, а на руках у её спал младенец, и видно было – отпускать она его не собирается.
– Ну что, Машенька, – пробормотал он, подписывая бумаги, – теперь он твой. Официально.
Участковый, высокий мужчина с серьёзным лицом, не любивший лишних разговоров, молча поставил печать. Бумага хрустнула в руках доктора.
Маша прижала мальчика к груди, шепнула так, что услышала только она сама:
– Петенька… мой сын.
В ту же минуту тётя Нюра заглянула в кабинет и, увидев Машу с ребёнком и бумагу на столе, перекрестилась.
– Слава Богу, теперь всё по-людски, – вздохнула она.