Мне выдали шесть пластин, аккуратно упакованных в белый бумажный конверт. Я достала их прямо в холле департамента. Маленькие и разноцветные ‒ они все помещались на моей ладони.
Департамент нейрокибернетики вызвал меня получить пластины от моего погибшего мужа. Похороны прошли полтора месяца назад, а пластины выдают только сегодня. Мне сказали, что это нормально.
Хорошо, что департамент занимается всем этим сам. Обещают, что через пару лет все будет быстрее. Изобретению же всего четыре года. И решили вначале отработать процесс вживления пластин, а уж потом их изъятия. И у них это получилось. Еще два года назад, когда муж устанавливал себе пластины, ему пришлось делать целую операцию. Мне же с детьми провели восемь коротких процедур под местной анестезией. И вуаля ‒ в районе висков у нас есть шесть миллиметров эндокожи, которая всасывает пластины, после чего они сами встраиваются в мозг.
В чем я считала своего мужа профи? В ветеринарии и умении водить машину. Именно эти его знания я бы и хотела получить себе. Он еще отлично знал английский, но мне это сейчас не особо нужно.
Специалист департамента по цветовому распознаванию сказал, что вот эта васильковая – точно ветеринария. А вот эта умбра – похожа на способность водить автомобиль. Лососевый – это английский. Сливочный – грамматика русского языка. Шафрановый – математика, школьный уровень. А электрик – что-то из области лошадей и верховой езды. Ах да ‒ ведь он же был великолепным наездником и когда-то в молодости участвовал в реконструкторских сражениях ‒ как я могла про это забыть...
Когда мне вручали пластины, прозвучала небольшая торжественно-дежурная фраза: «Поздравляем вас с обретением знаний».
И я заплакала. У меня на ладони ‒ часть моего мужа. То, что он сгенерировал и накопил в себе за всю жизнь. То, чем жил. Те способности и силы, на которые он опирался.
Я погладила васильковую пластину.
Математику я отдала дочери, а грамматику русского ‒ сыну.Теперь за их школьный аттестат можно не беспокоиться. Чуть подумав, отдала английский сыну, а способности к верховой езде ‒ дочери. Пластины всосались. Я и не сомневалась в удачной состыковке этих данных. Муж не раз говорил, что хотел бы вбить свои знания в головы детей, когда объяснял им домашку. Это были неприхотливые пластины. С такими, как правило, не бывает проблем, если их отдавать детям бывшего носителя. В общем, дети носителя – лучшие преемники пластин любой сложности. В департаменте всегда советуют начинать именно с них.
Пластина вождения автомобиля отвергла меня как носителя. Я не задумываясь отдала ее сыну. И у него она установилась.
Обидно... Мне очень нужно в хозяйстве это умение, ведь я теперь глава семьи и нужно развозить всех по школам и поликлиникам. Не одиннадцатилетнему же ребенку это делать. Эхе.. Законом пока запрещено водить авто, пока не исполнится восемнадцать. Ведь знания ‒ это одно, а возможности нервной системы выносить стресс и принимать верные решения – совсем другое.
Вспомнилось, как муж всегда боялся, когда я садилась за руль. Он считал, что не всем женщинам дано освоить автомобиль. Пластина ни за что не установится тому, кому хозяин не хотел бы ее передавать.
Выходит, ты не очень верил в меня, Руслан.
Пластину ветеринарии я приложила к себе три раза и пять раз к каждому ребенку. Она не устанавливалась. Это означало, что существует конкретный человек, кому мой муж искренне хотел бы передать свои знания. Жаль, система пока не умеет распознавать такие нюансы, как личность наследника. Судя по аннотации мне нужно просто ходить и прикладывать ее ко всем людям, кто на мой взгляд может быть истинным преемником Руслана.
Я смотрела на васильковую пластину.
Когда-то я училась в академии ветеринарной медицины и закончила ее почти на отлично. Мне предложили денежное место в раскрученном конном бренде – стать во главе отдела, продающего ветеринарные препараты и кормовые добавки. И даже разрабатывать эти добавки. Проработав там три месяца, я поняла, что хочу уйти. Я нашла место ветеринарного ассистента со скромной зарплатой и дикой занятостью. Директор магазина не понимала, зачем я ухожу. Пришлось долго объяснять, что я хочу работать руками и вживую контактировать с животными. И я хочу работать с обычными животными, а не с элитными. Хочу по-настоящему спасать их жизнь и здоровье, а не только улучшать шерстный покров и эластичность связок.
В клинике я проработала десять месяцев и уже почти стала молодым врачом, как забеременела сыном. Стоять двадцать четыре часа на ногах, иметь дело с рентгеновским излучением и фекалиями кошек – было опасно для меня и будущего ребенка. И я раньше срока ушла в декрет. Потом настоящий декрет. Потом рождение дочери. Потом мы приняли решение, что я буду с детьми до школы для их лучшего детства. А когда я попыталась вернуться в ветеринарию, то поняла, что половину забыла. А вторая половина за десять лет кардинально изменилась. То, как меня учили лечить – уже не лечат. Было очень трудно возвращаться в клинику, я тупила, была хуже всех новеньких ассистентов и фельдшеров. Да еще и постоянно дергали детские вопросы – то один заболеет, то другой подерётся... Не говоря уже о том, что их надо забирать из школы, и эту обязанность не удалось поделить ни с мужем, ни с бабушками-дедушками. Мне пришлось найти временную работу поближе к школе.
Муж иногда брал меня на операции и позволял быть его третьей и четвертой рукой. Я впитывала знания, но медленно. Не хватало регулярной практики и времени читать медицинскую литературу. Хотя я верила, что в итоге Руслан научит меня всему, что умеет сам. Не успел…
И теперь, когда мне надо заработать деньги на троих и одной воспитывать детей я еще не скоро смогу вернуться в ветеринарию.
Я закусила губу. Ничего-ничего, прорвемся.
Мне хотелось найти настоящего наследника пластины. Нельзя же пропадать такой драгоценности. Где-то есть человек, которому она нужна, и которого Руслан посчитал достойным. Я решила, что так я смогу выполнить последнюю волю мужа, и это поможет мне его отпустить.
Я прошлась по самым активным его ассистентам и ученикам. Проверила большую часть коллег, двух владельцев конюшен, с которыми он дружил, съездила в приют для собак, в котором он часто бывал. Я проверила там всех работников, потому что не знала никого из них и не могла предположить, с кем он больше всего общался. На все это ушло около шести месяцев. Однажды вечером, когда я выпила вина, я даже приложила пластину к нашей собаке.
Засомневавшись в том, что я хорошо знала своего мужа, я съездила к двум пожилым людям. Одна из них – хирург, которая научила Руслана оперировать, его духовный учитель и практический наставник. А второй – его дядя, к которому он всегда ездил, если ему нужна была мужская моральная поддержка.
Показала пластину, рассказала, где и к кому прикладывала. Спросила, нет ли еще кого-то важного для Руслана, о ком я не знала или упустила из виду.
И они рассказали.
Было у мужа помимо меня три женщины. С каждой из них он встречался в разные периоды нашего брака. И все они были так или иначе связаны с ветеринарией, и он их учил.
Какое-то время мне было больно дышать. Странно вначале потерять любимого, а потом еще и осознать, что человек, которого я любила, даже не существовал. Ведь тот, кого я знала, тот, чьей женой я была, так бы не сделал. А Руслан сделал.
Он жил еще одну параллельную жизнь рядом.
И не было у меня пары, не было у меня семьи, не было у меня любимого – я просто жила в какой-то своей иллюзии.
***
Прошло еще около трех месяцев. Я более или менее наладила свою жизнь. Но всё как-то не давала покоя аккуратно завернутая в конверт васильковая пластина. Оказалось, что у этих пластин, изъятых из организма, есть срок годности. И вот у этой он закончится уже через два месяца. А если пропадет эта Васильковая ‒ то вместе с ней погибнет и что-то очень ценное для меня.
А что такого с ней, с этой пластиной, пропадет? ‒ спрашивала подруга, с которой я поделилась своими мыслями.
‒ Тогда погибнет профессиональное и очень качественное умение лечить животных, спасать их жизни. Таких умений миру катастрофически не хватает. Нельзя лишать мир этого, если есть хоть малейший шанс спасти Васильковую.
‒ А для тебя лично ‒ что за ценность в этом для тебя? ‒ не унималась подруга.
‒ Жизни, ‒ отвечала я. – Множество зверей смогли бы спастись и выжить. Не погибнуть.
Жизнь. На моей ладони лежала их жизнь.
И в этот момент я отчетливо поняла, что готова отдать пластину даже любовнице своего мужа, чтобы только Васильковая существовала в этом мире. Тогда я позвонила дяде мужа и попросила имена и ссылки на страницы в соцсетях тех троих.
Одна из них жила недалеко. В 50 км от моего дома. Она владела частной фермой, продавала молочные продукты. Я всегда думала, что она постоянный клиент Руслана, он курировал ее ферму. Я немного офигела от богатства, которое сквозило в ее особняке и на ферме. Посреди двора была альпийская горка, по которой скакали козы, и она была специально построена для этого. Я изо всех сил держалась, но все же отметила про себя ее красивую большую грудь и спокойную взрослую уверенность. Женщина не сразу осознала, кто я. Про смерть Руслана не знала. Не расстроилась. Но пластину к себе с удовольствием приложила. Не расстроилась, когда та не подошла. Уходя, я приложила пластину к ее восьмилетнему сыну, который играл за воротами с собакой. Не подошла.
Ко второй женщине мне пришлось лететь на самолете. Она была экоактивисткой, познакомилась с Русланом на спасательной операции, когда горели леса в Сибири. Руслан лечил с ней обожжённых зверей.
Вообще, призыв ветврачей туда проехать увидела я. И очень загорелась этой идеей. Поехать в эпицентр трагедии и делать там всё, что можешь – да после одной такой поездки можно сказать, что ты не зря родился! Там нужны были все ‒ и врачи, и фельдшеры. И я подала заявку как фельдшер. Руслан пролистнул этот пост. Но, увидев мою реакцию, подал заявку как ветврач. Его кандидатуру утвердили сразу. Над моей долго думали ‒ потому что женщина и мало опыта в ветеринарии. А потом, когда поняли, что людей набирается мало – взяли и меня. Я радовалась и боялась. Придавало уверенности, что мы там будем вместе. Руслан записывал рекламные видео предстоящей поездки, собирал через них пожертвования, на которые закупал дополнительные медикаменты и технику. Я искала с кем оставить детей и замену на работе.
Время было сложное: конец августа - начало сентября. Мне пришлось в ударном темпе подготовить детей к школе, закупить одежду-обувь-канцтовары, сходить на кучу собраний в школу, плюс в поликлинику и плюс собрать кучу документов. Чтобы эта сентябрьская работа не упала на моего брата, который согласился посидеть с детьми три недели. А потом дети заболели. И я осталась с ними.
Так вот, эта женщина была чуть моложе меня. Узнала меня сразу. И похоже знала, что я приеду. Молча приложила пластину. Расстроилась, что не подошла. Кивнула мне и ушла. Наверно спасать очередной лес.
К третьей девушке я добиралась на поезде. В тот самый город, куда Руслан регулярно ездил последние три года. Он читал лекции в местном институте, а она была его студенткой.
Когда я протянула ей пластину, у меня дрогнула рука. Она была юной, и от этого полной сил. Из нее спокойно лилась энергия, как из меня до брака и детей. На встрече она держалась напряженно, как будто пришла на пытку. Приложила к себе пластину, та не подошла. Девушка удивилась и растерянно ушла.
Прошло еще две недели. Я сидела у себя на кухне. Пила иван-чай. Год назад этот чай нам в подарок прислал парнишка с Алтая. Он собрал и приготовил этот чай сам. Еще он прислал нам сушеную рыбу, которую тоже поймал сам. Это была благодарность. Он подписался на You Tubeканал Руслана и смотрел видео как Руслан оперирует. Потом написал письмо, в котором задал четырнадцать вопросов про кесарево сечение у коров. Руслан был в хорошем настроении и ответил ему. И парнишка прислал нам посылку. Насколько же высока была его благодарность, что прошел год, а у нас все еще не кончился подаренный им чай. Я отхлебывала из кружки и смотрела на васильковую пластину.
Рядом сидела мама. Она сказала:
‒ Да выбрось ты её!
Я расслабленно смотрела как медленно разворачиваются листы чая у меня в кружке и думала, что поступок этого парня из глубинки по ценности для меня похож на васильковую пластину.
И меня как осенило ‒ а вдруг он?!
Вдруг, когда Руслан отвечал ему в письме, он невольно всем сердцем захотел научить его всему, что знал.
‒ Мам, я должна слетать на Алтай.
‒ Да черт подери!
После самолета я уже третий час тряслась в старом автобусе. Он то пыхтел и взбирался на очередной перевал, то скатывался с него вниз со страшной скоростью, что аж уши закладывало. Горы со снежными шапками, бурлящие бирюзовые речки, степи со стадами лошадей ‒ проносились за окнами, пока автобус наконец-то не остановился в каком-то селе. Там мне показали каменистую дорогу в горы и махнули рукой в сторону фермы. Я долго взбиралась по ней, заляпавшись грязью с головы до хвоста. И про себя уже молилась всем местным богам, чтоб они вывели меня к Улаю, и чтобы только солнце не село, пока я тут одна карабкаюсь невесть где.
Я выбралась на равнину и увидела ферму.
‒ Где можно найти Улая?
Пожилой мужчина, к которому я сразу кинулась, недовольно процедил что-то на тюркском.
‒ Улай? ‒ уже просто спрашивала я, перебираясь от одного человека на ферме к другому.
Территория была огромная. Коровы, лошади и овцы ходили тут и там, кто-то стоял в стойлах, другие паслись в полях. Я была оглушена этим хаосом.
Наконец, какой-то мальчишка вызвался меня проводить к Улаю. Он подвел меня к дальнему загону. Там стояли люди, сгрудившись в кольцо и что-то взволнованно выкрикивали. Дети ревели. Один мужчина рвал на себе волосы и ругался, хоть и не по-русски, но вполне понятно. Пожилая женщина причитала и с мольбой смотрели на молодого парня в центре круга. Я поняла, что это и есть Улай.
Перед ними на земле лежал пёс. Он корчился, но не скулил. Только дышал. Его ребра сильно расширялись и сжимались, но было видно, что воздуха ему не хватает.
Отек легких! ‒ выдало мое сознание.
Улай склонился над псом и было видно, что он уже сделал всё, что знал.
Я протиснулась сквозь толпу, кинулась к Улаю и протянула ему пластину.
Он поднял на меня глаза.
‒ Ветеринария. Руслан. You Tube. Быстрей! – отчеканила я, молясь, чтобы тут был не только интернет, но и департамент нейрокибернетики.
Улай быстро приложил пластину. Она исчезла в недрах его головы. А потом он вколол собаке такую дозу фуросемида, которая запрещена в классической ветеринарии. Еще около получала мы с ним провозились с собакой.
‒ Нам нужно подключить его к кислороду. Нам нужен кислород! – нервничала я, стоя на коленях возле пса.
‒ Тут везде сплошной кислород – отвечал так же нервно Улай.
И правда, мы находились где-то в центре алтайских гор.
Пёс очухался. Вся ферма ликовала. Пес был уже старым, но исправно работал всю жизнь и стал всеобщим любимцем. Его уважали и ценили как пожилого члена семьи.
Улай подошел ко мне и пожал руку.
‒ Спасибо вам! Оставайтесь у нас переночевать.
Но я спешила домой. До автобуса меня отвезли на лошади. Мне было хорошо и легко на душе. И не надо было ни рыбы, ни чая, ни барана, которого мне предлагал взять с собой пожилой дядечка.
***
К тому времени когда я умерла, у меня уже были внуки. Я так и не овладела ветеринарной хирургией, но неплохо лечила бездомных кошек от вирусных болезней. Дети спокойно готовились ко встрече со специалистом департамента нейрокибернетики, который теперь сам приезжал к наследникам пластин. Все знали, что у меня небольшое и не очень ценное наследство. Я так и не успела овладеть никакой путной профессией, постоянно переходя с одной работы на другую ‒ главное, чтобы поближе к дому. Особенно трудные времена настали, когда у родителей началась деменция и их стало невозможно оставлять дома одних, а дети еще учились.
Дочь хотела себе пластину, в которой хранилось умение готовить медовый торт. А сын ‒ мою способность сочинять истории. Мои институтские отличные знания по химии и физике должны были достаться моим внукам.
Теперь с пластин легко считывали всю необходимую информацию. Например, свободная это пластина или есть персональный наследник. Научились хорошо ориентироваться в цветовой палитре и трактовать ее. Быстро нашли, где хранится все нужное про медовый торт. Вы думали в пластине по кулинарии? А вот и нет ‒ это было в пластине, где хранилась информация о моих предках, которую я собирала всю жизнь. Пластин теперь стало больше, чем раньше. У меня, например, двенадцать штук. И я знаю, что у моего сына их уже двадцать пять. А у дочки ‒ восемнадцать. Даже у моего старшего внука их уже восемь.
Когда дети открыли конверт с моими пластинами ‒ они оторопели. Хорошо, что специалист департамента не ушел. Он и не собирался, потому что знал, что в конверте.
На одной из пластин был нарост. Вначале они испугались, что это кусочек биологического материала, недочищенный с пластин, но потом рассмотрели нарост получше.
Это была пластина.
Но не стандартная вживленная матрица, а живая, состоящая из клеток мозга ткань. Она была бледно-розовой и блестела влагой, как слизистая оболочка. Но если ее повернуть, то по ней пробегал цвет – золотистый.
‒ Что это? – в один голос спросили дети.
‒ Это особый вид пластин. Таких только восемьдесят пять во всем мире. Их стали находить недавно. Когда мы создали технологию внедрения пластин, мы очень боялись, что рано или поздно человек превратится в роботоподобного. Мы очень хотели сохранить человека человеком. И все время стремились к максимальной естественности. И вот природа ответила нам. С годами мозг человека не только послушно записывал на пластины ценную информацию, но и изучил как пластина устроена ‒ сам, изнутри. В итоге он смог сгенерировать свой биологический аналог пластин. И стал прикреплять их на наши пластины ‒ чтобы мы могли извлечь это потом из головы. На таких пластинах необычные знания. На них душевные качества человека. И не все подряд, а какое-то одно. И выбирает его сама природа. Человек не может контролировать, что будет на этой пластине.
‒ Охренеть! – в один голос сказали дети.
‒ А вы умете распознавать такие пластины? Что на них?
‒ Только учимся. Про вашу я могу сказать, что это сплав силы воли и открытости. Лучше всего мы поймем о чём это, если кто-то из вас внедрит пластину в себя.
‒ У нее есть наследник?
‒ Вы оба подходите. Вам самим решать, кому она достанется.
Дети переглянулись. Они отлично знали, кто из них как живет.
‒ Бери ты, – сказал сын. – Тебе сейчас это нужнее. Я и сам вроде справляюсь.
Дочь аккуратно отлепила переливчатую золотистую пластину от фисташковой пластины по физике и приложила к себе. Пластина всосалась.
‒ Блииин! – она прижала руки к сердцу и заплакала.
‒ Что это? Что?
‒ Я не знаю, как это объяснить. Что-то типа: «Иди дальше!» ‒ Какая-то такая способность, с которой человек может идти через боль и препятствия, чтобы сберечь что-то ценное для него.
‒ Разве такого нет у всех людей?
‒ Есть. Но то, что записалось у мамы ‒ целое умение. Навык. Опыт. Она множество раз делала это и знала, как делать это лучше многих.
Автор: Екатерина Тренина
Источник: https://litclubbs.ru/writers/8987-vasilkovaja.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: