Тяжёлый, густой воздух в бабушкиной квартире давил на виски. Смесь запахов ладана, валокордина и свежеиспечённых пирогов с капустой — традиционной поминальной еды — создавала в голове какую-то вязкую, туманную карусель. Гости приходили и уходили, тихо переговаривались, выражали соболезнования. Я сидела на краю старенького дивана, обитого выцветшим плюшем, и механически кивала, не в силах выдавить из себя ни слова. Мир сузился до одной точки — пустого кресла у окна, в котором ещё три дня назад сидела она, моя бабуля, и вязала мне тёплый шарф. «Холода скоро, Анечка, надо утепляться», — говорила она, а её спицы так уютно пощёлкивали в тишине.
Мой муж Вадим сидел рядом, обнимал меня за плечи. Его рука казалась чугунной и тяжёлой, её прикосновение не успокаивало, а наоборот, вызывало глухое раздражение. Но я списывала всё на нервы, на горе, которое выжигало меня изнутри. Он что-то шептал, какие-то правильные, сочувственные слова, но я их не слышала. Мой слух был забит тишиной, которая теперь навсегда поселилась в этом доме. Бабуля была моим единственным по-настоящему родным человеком. Родителей я почти не помнила, они ушли рано, и именно она, бабушка, стала для меня всем — мамой, подругой, наставницей. Этот маленький, скромный домик был моим убежищем, моим островом безопасности.
Когда последний гость закрыл за собой дверь, тишина стала оглушительной. Я сидела, уставившись в одну точку, и слёзы, которые я сдерживала весь день, наконец-то покатились по щекам. Вадим подождал пару минут, а потом его рука соскользнула с моего плеча. Он поднялся, прошёлся по комнате, оглядывая скромную обстановку с каким-то странным, хозяйским видом. Его шаги гулко отдавались в звенящей пустоте. Я смотрела на его спину и не узнавала его. Куда делся тот заботливый мужчина, который ещё утром держал меня за руку у свежей могилы?
— Послушай, Ань, — его голос прозвучал резко, без тени сочувствия, которое было в нём весь день. — Хватит раскисать. Дел по горло.
Я подняла на него заплаканные глаза, не понимая. Какие дела? О чём он?
— Какие?.. — прошептала я.
Он подошёл к комоду, схватил с него какую-то тряпку, которой бабушка протирала пыль, и с силой сунул мне её в руки. Ткань была старой, мягкой, пахла лавандой и бабушкиным домом.
— Какие-какие, — передразнил он с нескрываемым раздражением. — Обычные. Этот сарай теперь мой, так что бери и вычищай тут всю её затхлость! Давай, шевелись. Не собираюсь я жить в этом музее старья.
Я смотрела то на тряпку в своей руке, то на его перекошенное от злости лицо. Сарай? Её затхлость? Он сказал «мой»? Слова кололи, как ледяные иглы. Я не могла поверить, что слышу это от него, от человека, с которым прожила пять лет, который клялся мне в любви и обещал быть опорой. Мозг отказывался принимать реальность.
— Вадим, ты… ты что такое говоришь? — мой голос дрожал. — Бабулю только сегодня…
— И что? — перебил он. — Жизнь продолжается. Она мне эту квартиру по дарственной ещё полгода назад отписала. Ты не знала? Ну, сюрприз. Хотела, чтобы у нас своё гнездо было. Так что давай, начинай приводить его в порядок. С завтрашнего дня сюда приедет моя мать, поможет с оценкой, что выкинуть, что оставить.
Он говорил это так буднично, так просто, будто обсуждал покупку продуктов в магазине. А я стояла, как громом поражённая. Дарственная? Ему? Почему бабушка ничего мне не сказала? Почему она, всегда такая открытая со мной, скрыла бы такой важный шаг? И его мать… С какой стати она будет решать, что делать с бабушкиными вещами? Каждое слово Вадима было как удар под дых. Внутри всё похолодело. Я посмотрела на его лицо — чужое, злое, жадное. И поняла, что мой мир, который только что рухнул со смертью бабушки, сейчас трескался ещё раз, по живому, обнажая страшную, уродливую правду. Он смотрел на меня сверху вниз, ждал. Ждал, что я, покорная, послушная Аня, возьму тряпку и начну драить «его» дом. И в этот момент моё горе смешалось с чем-то новым — холодным, звенящим недоумением, которое медленно перерастало в подозрение.
Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке эту несчастную тряпку. Вадим, видя моё оцепенение, цыкнул зубом и вышел на кухню. Я слышала, как он наливает себе воду, как громко ставит стакан на стол. Каждый звук отдавался во мне болезненным эхом. Он не шутит. Он совершенно серьёзен. Дарственная… Бабушка бы мне сказала. Она не могла… или могла? Я вспомнила последние месяцы. Бабушка действительно стала какой-то задумчивой, часто вздыхала, глядя в окно. Я списывала это на возраст, на усталость. А Вадим… он вдруг стал к ней так внимателен. Приносил продукты, сам вызывался починить кран, поменять лампочку. Я радовалась, думала, какой у меня заботливый муж, как он любит мою бабулю. А теперь эта «забота» приобрела зловещий оттенок.
«Анечка, Вадим твой — парень видный, хваткий. Ты с ним поосторожнее будь, смотри в оба», — сказала как-то бабушка, когда мы сидели с ней вдвоём. Я тогда только отмахнулась, мол, бабуль, ну что ты, он хороший. Сейчас эти слова всплыли в памяти, обжигая. Я не смотрела. Я была слепа.
Я медленно побрела в спальню. Вадим не пошёл за мной. Он дал мне «время», чтобы осознать и смириться. Я опустилась на бабушкину кровать, застеленную её любимым лоскутным одеялом, которое она сшила сама. Я уткнулась в него лицом, вдыхая родной запах. Запах чистоты, сухих трав и чего-то неуловимо тёплого, материнского. Никакой «затхлости». Затхлость была в словах моего мужа, в его душе.
На следующий день, как и обещал Вадим, приехала его мать, Тамара Игоревна. Женщина властная, с цепким, оценивающим взглядом. Она обошла квартиру, заглядывая в каждый угол, цокая языком.
— Да уж, работы тут непочатый край, — заявила она, брезгливо трогая кончиком пальца старинный комод из тёмного дерева. — Всё это старьё надо вывезти на свалку. Ремонт будем делать капитальный. Я уже и дизайнера присмотрела.
— Тамара Игоревна, — мой голос был тихим, но твёрдым. — Это бабушкины вещи. Это её память.
Она посмотрела на меня как на пустое место.
— Девочка моя, память в сердце хранят, а не в пыльных комодах. Вадику нужно современное жильё, а не филиал музея. Он и так натерпелся, пока вашу бабушку обхаживал, чтобы она наконец-то решилась.
Натерпелся? Обхаживал? Так вот как это называлось. Не забота, а calculado, холодный расчёт. Я почувствовала, как внутри всё закипает. Но я промолчала. Интуиция подсказывала, что сейчас нельзя показывать свои истинные чувства. Нужно было понять, что происходит. Я кивнула, изображая покорность.
— Хорошо, — сказала я. — Я начну разбирать вещи.
«Я разберу их, но сделаю это по-своему», — решила я.
Я начала с письменного стола. Старые фотографии, письма, открытки. Вот я, первоклассница с огромными бантами. Вот бабушка, молодая, на демонстрации. Каждая вещь была пропитана историей. Я аккуратно складывала всё в коробки. Вадим и его мать ходили по квартире, что-то громко обсуждали, строили планы. Я старалась не слушать, погрузившись в прошлое, которое держала в руках.
В одном из ящиков, под стопкой старых счетов, я нашла странную папку. В ней были копии документов на квартиру и… черновик той самой дарственной. Я начала читать. Я, такая-то, находясь в здравом уме и твёрдой памяти… Но что-то было не так. Даты. Дарственная, о которой говорил Вадим, была датирована мартом. А здесь, в черновиках, стоял май, потом июнь. И подписей не было. Были видны следы от стёртого карандаша, какие-то пометки на полях. «Перепроверить пункт три точка два». «Спросить у юриста про отмену».
Моё сердце забилось чаще. Бабушка сомневалась. Она что-то проверяла. Я быстро спрятала папку в свою сумку, пока никто не видел.
Вечером, когда свекровь уехала, а Вадим сидел в гостиной, поглощённый телефоном, я подошла к нему.
— Вадим, я нашла черновики дарственной. Бабушка, похоже, долго не решалась.
Он оторвался от экрана, и на долю секунды в его глазах мелькнул испуг. Но он тут же взял себя в руки.
— Ну да, — он лениво пожал плечами. — Старые люди, они такие. Сто раз всё передумают. Но в итоге же сделала всё правильно. Молодец бабуля, поняла, что о будущем нашей семьи надо заботиться.
Он улыбнулся своей обаятельной улыбкой, от которой у меня раньше подгибались коленки. А сейчас от неё по спине пробежал холодок. Слишком фальшиво. Слишком наигранно.
Несколько дней я жила как в тумане. Днём я методично разбирала бабушкины вещи под пристальным надзором Тамары Игоревны, которая то и дело давала «ценные» указания. «Этот сервиз — безвкусица, выброси». «Книги? Сдай в макулатуру, кто их сейчас читает». Я молча кивала, а ночью, когда они уезжали в нашу съёмную квартиру, я аккуратно упаковывала самые дорогие сердцу вещи и прятала их в большой старый сундук на антресолях.
Однажды я убиралась в шкафу, перебирая старые платья. В кармане одного из них, её любимого, в мелкий цветочек, я нащупала что-то твёрдое. Это был маленький ежедневник. Я открыла его. Свежие записи начинались примерно полгода назад. Бабушкин аккуратный, бисерный почерк.
«Двадцатое февраля. Вадим снова приходил. Принёс пирожные. Опять говорил про квартиру. Что Анечке нужна уверенность в будущем. Что он будет обо мне заботиться. Говорит красиво, а глаза холодные, бегают. Не нравится он мне».
«Десятое марта. Принёс бумаги. Дарственную. Сказал, юрист проверил, всё чисто. Давит, торопит. Говорит, что так будет лучше для всех. Для Ани. Я сказала, что подумаю. Сердце не на месте. Разве любовь измеряется квадратными метрами?»
Я листала страницу за страницей, и у меня волосы на голове шевелились. Бабушка всё видела, всё понимала. Она описывала каждый его визит, каждое его слово. Она описывала свой страх, свои сомнения. Она боялась, что если откажет, он настроит меня против неё.
«Пятнадцатое апреля. Сказала, что подпишу. Он так обрадовался. Сразу позвонил матери, шептал в трубку: "Всё, она согласилась". А я не подписала. Я сказала, что подпишу у нотариуса, в его присутствии. А сама пошла к другому юристу, к старому знакомому. Он мне кое-что посоветовал. Есть у меня одна мысль. Маленькая хитрость. Надо защитить мою девочку».
После этой записи страницы были пусты. Какая хитрость? Что она задумала? Я закрыла дневник, прижимая его к груди. Это было доказательство. Не юридическое, но моральное. Он лгал, он давил на пожилого человека.
Вечером я услышала, как Вадим с кем-то тихо разговаривает по телефону на балконе. Я подкралась к двери.
— …да потерпи ты ещё немного, — шипел он в трубку. — Тут разгрести всё надо. Да, скоро переедем. Нет, Анька… она пока ничего не понимает, в своём горе сидит. Так даже проще. Всё, целую, мне некогда.
Целую? Он никогда не говорил мне этого слова таким тоном по телефону. Холод пробежал по моей спине. Кому он это говорил? Не матери же.
Я вернулась в комнату, села на диван. Пазл начал складываться. Его спешка, его злость, постоянные звонки, участие его матери, эта дарственная… всё это было звеньями одной цепи. Цепи обмана и предательства. Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Вместо горя и растерянности внутри росла холодная, твёрдая как сталь решимость. «Надо защитить мою девочку», — написала бабушка. И я поняла, что теперь я должна сделать это сама. Осталось только найти, в чём заключалась её «маленькая хитрость». Я оглядела комнату. Мой взгляд остановился на старых настенных часах с кукушкой. Они не ходили уже лет десять. Бабушка не разрешала их чинить, говорила: «Пусть спят». «Самые важные вещи мы прячем на самом видном месте», — вспомнила я ещё одну её фразу.
Я встала на стул, дрожащими руками сняла тяжёлые часы со стены. На задней стенке, за маятником, была небольшая, почти незаметная дверца. Я подделала её ногтем. Дверца со щелчком открылась. Внутри, в маленькой нише, лежал конверт. Плотный, запечатанный сургучной печатью с бабушкиной монограммой. Моё сердце колотилось где-то в горле. Я спустилась со стула, села в её кресло и осторожно вскрыла конверт.
Внутри было два документа.
Первым был листок, исписанный её знакомым почерком.
«Моя дорогая Анечка, — начиналось письмо. — Если ты это читаешь, значит, меня больше нет, а твои подозрения оправдались. Прости, что не рассказала тебе всё сразу. Я видела твоего Вадима насквозь, но боялась разрушить твою семью, боялась, что ты мне не поверишь. Он очень давил на меня с этой дарственной. Я сделала вид, что согласилась, и даже подписала у нотариуса какой-то предварительный договор, чтобы усыпить его бдительность. Но это всё была игра. Знай, моя девочка, я никогда бы не оставила тебя без ничего. Настоящий документ ты держишь в руках. Я всё предусмотрела. Будь сильной. Твоя бабушка».
Мои глаза наполнились слезами, но это были слёзы не горя, а благодарности и любви. Моя мудрая, сильная бабуля! Она переиграла его.
Я развернула второй документ. Это было завещание. Официальное, заверенное у нотариуса, датированное всего за месяц до её ухода. Чётким юридическим языком там было написано, что всё её имущество, включая эту квартиру и небольшие сбережения, в полном объёме переходит ко мне, её единственной внучке, Анне. Дарственная, которую Вадим считал своим триумфом, была, по сути, лишь бумажкой, аннулированной этим последним, настоящим волеизъявлением.
В этот момент в комнату вошёл Вадим. Он был в приподнятом настроении, насвистывал какую-то мелодию.
— Ну что, закончила с переборкой макулатуры? — весело спросил он и замер, увидев бумаги в моих руках. Улыбка сползла с его лица. — Это что такое?
— Это, Вадим, «макулатура», — спокойно ответила я, поднимая на него глаза. В моём голосе не было ни дрожи, ни слёз. Только холодный металл. — А точнее — завещание. Настоящее.
Я медленно встала и протянула ему документ. Он выхватил его у меня из рук, его глаза забегали по строчкам. Лицо его менялось на глазах. Багровые пятна пошли по шее, челюсти сжались так, что заходили желваки.
— Что… что это за фокусы? — прошипел он. — Какое ещё завещание? У меня дарственная!
— Дарственная, которую ты выманил у пожилого человека давлением и обманом? — я смотрела ему прямо в глаза. — Бабушка была умнее тебя, Вадим. Она всё предусмотрела. Этот сарай, как ты его назвал, никогда не был и не будет твоим. Он мой. По закону.
— Ах ты… — он зарычал, как зверь, и шагнул ко мне, пытаясь вырвать из моих рук письмо. — Старая ведьма! Я же говорил матери, что она что-то задумала! Я столько времени на это потратил!
Он схватил меня за руку, но я не отступила. Я крепко держала в руке бабушкино письмо, её последнее послание, её оружие. Взгляд его был полон такой неприкрытой ярости и жадности, что я поняла — всё это время я жила с монстром.
От шума в комнату вбежала Тамара Игоревна, которая, оказывается, уже приехала и раздевалась в прихожей.
— Вадик, что случилось? — она увидела завещание в его руках и всё поняла без слов. Лицо её вытянулось. — Я же тебе говорила! Говорила, что нельзя ей верить! Слишком всё легко шло!
— Убирайтесь, — сказала я тихо, но так, что они оба вздрогнули. — Убирайтесь из моего дома. Оба.
Вадим посмотрел на меня с ненавистью, скомкал в руке копию завещания, швырнул её на пол и, грязно выругавшись, вылетел из квартиры. Его мать бросила на меня полный яда взгляд, прошипела: «Ты ещё пожалеешь об этом, змея», — и поспешила за сыном. Хлопнула входная дверь.
И снова наступила тишина. Но это была уже другая тишина. Не давящая, а звенящая, как натянутая струна. Я стояла посреди комнаты, всё ещё сжимая в руке бабушкино письмо. Руки дрожали, но это была дрожь не от страха, а от пережитого напряжения. Я победила. Нет, не я. Мы с бабушкой победили.
Через час Вадим вернулся за своими вещами. Он не смотрел на меня, молча швырял в сумку одежду, зарядку для телефона. Я сидела в кресле и наблюдала за ним. Жалости не было. Была только звенящая пустота и какое-то странное облегчение. Пока он собирался, его телефон, оставленный на столе, завибрировал. Я мельком бросила взгляд на экран. Уведомление. Сообщение от абонента «Зайка ❤️». «Милый, ну ты скоро? Я уже заждалась. Ужин стынет».
Это было последним гвоздём в крышку гроба наших отношений. Не только алчность. Ещё и ложь. Двойная жизнь. Я молча взяла телефон и протянула ему. Он увидел сообщение на экране, его лицо окаменело. Он выхватил телефон, сунул в карман и, не сказав ни слова, вышел из квартиры. На этот раз — навсегда.
Я осталась одна. В полной тишине опустевшего дома. Я медленно прошлась по комнатам. Вот комод, который свекровь хотела выбросить. Вот сервиз, который она назвала безвкусицей. Вот книги, которые она хотела сдать в макулатуру. Всё было на своих местах. Всё было цело.
Мой взгляд упал на ту самую тряпку, которую Вадим сунул мне в руки несколько дней назад. Она так и лежала на подлокотнике дивана, забытая всеми. Я взяла её. Она всё ещё пахла лавандой и бабушкиным домом. Я подошла к окну и распахнула его настежь. В комнату ворвался свежий весенний воздух, пахнущий молодой листвой и дождём.
Я поняла, о какой «затхлости» говорил Вадим. Это была не пыль и не запах старости. Это был запах честности, скромности, любви и достоинства — всего того, чего в нём самом никогда не было. Это была затхлость его собственной души, которую он пытался спроецировать на мир моей бабушки. Я глубоко вдохнула свежий воздух, и мне показалось, что я дышу полной грудью впервые за долгие годы. Дом был не сараем. Он был моей крепостью. Моим наследством. И моим новым началом.