Милые улыбаки на пороге новой жизни
Андрей Андреевич, вопреки всем протоколам и ожиданиям, на встречу с губернаторами не пошёл. Вместо себя отправил сына Андрика в сопровождении целого штата – четырёх ушлых близнецов, чьи способности к стратегии и предвидению могли посрамить любой совет мудрецов.
Сам же монарх-патриарх остался в покоях, чувствуя себя так, будто его переехал паровоз. Ощущал ломоту во всё теле, как при гриппе. Но это был не грипп. Это было смятение души..
Дом уюта: посидели рядком, поболтали ладком
Ночью он незримо присутствовал при разговоре жены с тремя упёртыми старцами-аскетами. Его невесомая Марья без усилий трансформировала их физически, омолодив дряхлые, больные тела. А ему, патриарху, эти святые упрямцы вежливо, но твёрдо отказывали. Берегли своё ветхое естество для чего-то важного... И что же? В ответ они благословили её на свершения. А заодно и того, кого она прихватила для кворума – Романова. И тот ночной диалог в монастырской тиши крепко-накрепко связал их. Ведь совместно пережитое яркое событие – лучший склеиватель человеческих душ.
В обед он измученно спросил её телепатемой:
– Марья, ты ещё со мной?
– С тобой, Андрей. Но ты же отдал меня Святу – на время съёмок.
– Отдал, потому что знаю, что у тебя не будет на него даже минутки. Ты вся в работе.
– Андрюша, я начеку! А вообще он, надо отдать должное, ведёт себя целомудренно и не посягает на меня!
– Может, и так. Но я с ним поговорю. Для профилактики.
– Поговори, брат, поговори! – раздался вдруг сочный баритон Романова, отделившегося от стены. – Обедом с устатка накормишь, монарх-патриарх?
Андрей, не моргнув глазом, радушным жестом пригласил побратима к столу:
– Милости прошу, дорогой непрошенный гость. Тем не менее, всегда жданный и, увы, желанный! Костька, неси ещё один прибор, – крикнул он роботу, и тот бесшумно покатил на кухню.
Романов был словно под хмельком – глаза блестели, движения были размашисты и полны какой-то внутренней победы, но от него не пахло ни каплей алкоголя, лишь ветром Дивногорья и едва уловимым ароматом наглой уверенности.
Он с аппетитом умял большой ломоть пирога с севрюгой и хреном, от которого его прошибла слеза. Заправился стопкой блинов с яблочным конфитюром. И запил это богатство облепиховым киселем, от которого во рту взрывались микроскопические солнышки. Отдулся, пересел на диван и заговорил уже с позиции силы:
– Позови Марью.
– У неё съёмки – парировал Андрей, наливая себе сбитень.
– Я отправил её группу на подробнейшую экскурсию по Дивногорью и велел своим людям занять их до вечера. Так что, – Романов сделал многозначительную паузу, – зови. Не заставляй меня применять тяжёлую артиллерию обаяния.
Андрей, поймав его взгляд, выкликнул Марью, и она тут же явилась, настороженная и колючая, как ёжик в тумане.
Огнев, храня на лице маску невозмутимости, ласково обнял её. Отведя к столу, стал накладывать в тарелку вкуснятину. Марью уговаривать не надо было.
Мужчины, потягивая из высоких стаканов душистый сбитень, с молчаливым удовольствием наблюдали, как прожорливое рыжее существо, пленительнее которого не было во всех мирах и измерениях, откалывало вилкой кусочки от содержимого тарелок, любовно осматривало их со всех сторон, словно ювелирные украшения, подносило к алому, приоткрывавшемуся в предвкушении рту, и – хап! – разжёвывало, блаженно жмурясь и издавая довольные звуки, при этом не обращая никакого внимания на разомлевших от этой картины зрителей.
Она наелась, запила последний сырник вишнёвым киселем и отвалилась на спинку стула. Буркнула: “Спасибо, это было что-то с чем-то!”.
Романов, отставив опустевший стакан, хлопнул по коленям и изрёк:
– Я вот что подумал насчёт фильма. Хочу внести в концепцию стратегические коррективы.
Марья навострила уши, как рысь, уловившая шорох мыши в траве. Мигом подcкочила к Святославу и устроилась рядом, поджав под себя ноги. Андрей, не желая оставаться в стороне, подхватился и немедленно примостился с другой стороны от неё, и все трое оказались прижатыми друг к другу на ставшем тесном диване, как три сардины в банке.
– Мне кажется, – начал Романов, с наслаждением чувствуя исходящее от Марьи напряжение, –ты, мать, заигралась в царицу и чересчур уж завинчиваешь гайки. Решила прижучить наш боголюбивый, хоть местами и паршивый народец. Якобы он делает что-то не так. Хочешь навесить на него жернова вины и ведро церковного маслица? Но ты, моя дорогая, оторвана от почвы. А я, прости, Господи, постоянно в его гуще. И утверждаю: каждый человек развивается и очищается постепенно. Нельзя всех сразу скопом надраить до блеска, как паркет. А для достижения стерильной нравственной чистоты, – он многозначительно поднял палец, – требуется слишком много слагаемых.
Марья умоляюще сложила ладошки у груди и с горячностью возразила:
– Свят, я безоговорочно согласна, что население планеты совершило гигантский скачок в этом плане. Но разреши ему не стагнировать, а расти дальше! Нельзя застревать в пробке на пути к окончательному просветлению!
Он понял, что нахрапом её не возьмёшь, что она не утратила своей фирменной способности отбивать любые выпады с изяществом фехтовальщицы. Поэтому сменил тему, надеясь усыпить её бдительность идиллией:
– Слушайте, родные мои аборигены, а с кем из животных каждый из нашей безумной троицы себя ассоциирует? И друг друга, заодно?
Андрей на мгновенье задумался, поскрёб пальцем висок и выдал с достоинством:
– Я вижу себя в качестве ломового коня-тяжеловоза. Тащу и не ропщу.
– Очень красивого и статного коня, – уточнила Марья, гладя его по руке. – А я тебя, Андрюш, вижу львом.
– А меня? – ревниво спросил Романов, выдвигаясь вперёд. – Я кто? Гепард? Орёл?
– А ты у нас – чистокровный, чемпионистый арабский конь, – сказала Марья. – Вспыльчивый, грациозный и вечно с недоуздка рвущийся на волю.
– Ну, сойдёт, – буркнул Свят, весьма польщённый. – А ты сама-то кто? – подмигнул он ей, прижимаясь к её бедру. – Попугайчик?
Все замолчали, с напряжёнными лицами перебирая в уме варианты.
– Овца? – робко предположила она, склонив голову набок.
Мужчины хором вскричали, перебивая друг друга:
– Трепетная лань!
– Итак, – торжественно подняла руку Марья, возвращая компанию к сути, ради которой её оторвали от дела. – Вернёмся к слагаемым стерильной нравственной чистоты, – напомнила Марья. – Перечисли их, Свят. Ты успел обдумать ответ? Или слишком отвлёкся на зоопарк?
Жить головой в небе
– Перво-наперво, мы трое должны сами стать образцами! Ходячими эталонами добродетели, – начал Романов, разглядывая свои ногти с видом эксперта. – А до этого ещё далеко. Ну и критическая масса древних душ должна перевесить. Они – авторитетные примеры святости. Это те, кто живут головой в небе, – глубокомысленно просветил Святослав Владимирович, болтая ногой.
– Вот-вот, головой в небе! Но при этом земля никуда из-под ног не девается! А как же развитие? Нельзя застревать в одном состоянии, – поддержала разговор Марья, уже поняв, что Романов импровизирует и притягивает тему за уши.
– Я просто предлагаю не гнать лошадей. Важна постепенность. Чтобы народ не разбежался от духовной перегрузки.
– Свят, чего ты хочешь? Зарубить мой фильм? – с тревогой уставилась на него Марья. – Может, из-за списанного с тебя образа? Ну так скажи прямо, и всех делов.
– Марья, ты паникерша! Умеешь делать ходы вперёд, но всегда видишь только плохой финал. Успокойся, никто ничего не рубит. Ты оказала мне любезность, посвятила в сценарий, а могла и не делать этого. Не понимаю, чего ты раскудахталась? Снимай свой великий фильм, но не выворачивай души зрителей наизнанку духовным ломом! Сделай свои императивы… помягче. Давай без надрывов и экзальтации! А то народ после сеанса уйдёт массово в депрессию.
Марья задумалась. И у всех троих мысли вдруг дружно испарились, потому что тела, помнившие «подсобки» и супружеские спальни, находились слишком близко и уже начали нагло заявлять о себе учащённым пульсом и краской на щеках.
Наконец Андрей прервал молчание, кашлянув в кулак.
– Свят, это всего лишь фильм-напоминание. Люди разные, да, и степень готовности к последним дням у всех далеко не одинаковая. Ну так ведь Марья обращается к авангарду, а не к обозникам. Те, кто в хвосте, потом подтянутся. Пусть каждый возьмёт из фильма что-то сообразно своему разумению. Кто-то зачерпнет ведром, а кто-то напёрстком. Благодати на всех хватит.
– Ну, смотрите сами, – лениво протянул Романов, откинувшись на спинку дивана с видом римского патриция. – Моё дело предупредить. Прошу только, не пугайте до икоты благословенный наш народ! Он и так каждый чих трактует как знамение.
Марья закусила удила:
– Свят, на твоё "раскудахталась" отвечу так: получается, ты один у нас любишь народ и печёшься о его психологическом комфорте. Я тоже люблю наш расчудесный народ, и именно поэтому хочу выдернуть его из убаюкивающей тёплой ванны-нирваны. Но... я благодарна тебе за неравнодушие. Это же здорово: фильма ещё нет, а баталии вокруг него уже кипят!
Шпаргалка для Страшного Суда
Романов повертел в руках фигурку фантастической зверушки из самшита, взятую им со столика, и процедил:
– По-твоему, человечество ещё не созрело? Слишком сырое, недопечённое для Пришествия?
Андрей удивился:
– Разве?
– Тогда какого лешего Марья носится с улучшающей методичкой, как со шпаргалкой для Страшного Суда?
Марья ткнула пальцем себе грудь:
– Мне кажется, это я сама пока – сыровата!
– Мы все трое хороши, – успокоил её Огнев. – А раз пастухи не в лучшей форме, то что говорить об овцах?
Он уже устал от столь явного разводилова.
– Свят Владимирович, зачем ты завел этот пустой разговор? К творческому процессу он не имеет ни малейшего отношения. Пусть Марья спокойно креативит, а в перерывах обсуждает с нами степень готовности населения к пришествию Христа. Без этих звериных аналогий.
Он явно нервничал. Спросил с холодком в голосе:
– Думаешь, я не понял, почему ты так активизировался? Потому что придумал новую игру под названием «Крёстный отец кинематографа». Будешь инспектировать съёмки и зазывать Марью на ужины с их неизбежным продолжением в камерной обстановке.
Романов аж подскочил, словно сел на ежа:
– Чья бы корова мычала! Не ты ли, твоё патриаршее величество, в былые времена оказывался как будто нечаянно в местах киносъёмок с Марьиным участием и с увозил её на «ужины с продолжением»? А теперь уличаешь меня в будущих грехах!
Марья встряла, хлопнув в ладоши, как учительница, разнимающая драчунов:
– Эй, высокодуховные мужчины! Вы о чём? Такой материал поднимаем и – блудить? Неа! Любая свободная минута будет посвящаться молитвам. Я постоянно буду обращаться к небесам – у костра, в трейлере, на совместных богослужениях. Даже батюшку уже присмотрела! Отца Варфоломея, он в гримёрке будет сидеть и за каждого молиться!
Романов с фальшивым ужасом подхватил:
– До чего же ты испортился, Андрюшка! Раньше был добрейшим добряком, а сейчас, глянь-ка, под завязку набит грязными мыслишками! Прямо как я!
Все трое разом рассмеялись, и напряжение лопнуло, как мыльный пузырь. Сразу же всем стало легко и светло. Марья, сияя, поцеловала Огнева в ближайшую к ней левую щёку, а Романова – в правую, оставив два лёгких, пылающих пятнышка. Сказала нежно, по-хозяйски:
– Вы мои два милых, невозможных улыбаки. Дайте же мне, наконец, снять этот фильм! А то всё время какие-то отвлекалки – то зверинец, то греховные помыслы!
Вцепились со свирепой нежностью
Троица дружно обнялась и стала танцевать под невесть откуда полившуюся щемящую мелодию, вдруг осознав, что время розни ушло, пора крепко дружить.
– А знаете, солнышки мои Романов и Огнев! – сказала Марья, прижимаясь то к одной, то к другой груди, – мы уже не просто автономные три человека. Мы – треножник, которая стоит прочно лишь тогда, когда все ноги на месте. Уберёшь одну – и всё рухнет, посуда побьётся, вино прольётся и равновесие мира нарушится.
Мужчины прижали к себе птицу-говорун потуже. А она продолжила вещать, понемногу отстраняясь:
– Андрюшка, ты несёшь на себе тяжесть ответственности, долга, порядка. Создаёшь структуру и пространство. Без тебя наш союз – просто вихрь страстей, который разнесёт всё кругом в клочья. Ты, Свят, – это окна, ветер и огонь в камине. Ты вносишь дух авантюры, дерзости. Распахиваешь створки в мир, впускаешь свежий, а иногда и ураганный воздух, не давая системе закостенеть. Без тебя наша жизнь превратилась бы в красиво расписанный, но душный склеп.
– А ты, Марьюшка, – поймал волну Андрей, – сама жизнь, бьющая ключом в нашем треугольном доме. Ты разноцветный живительный дождик, связующая субстанция, которая не даёт фундаменту превратиться в груду камней, а огню – спалить всё дотла. Ты наша общая радость, боль, муза и наказание.
Они ещё крепче обнялись, так что Марья ойкнула:
– Ребят, мы уже прошли точку невозврата. Наши истории, обиды, жертвы и спасения переплелись так тесно, что распутать этот клубок – значит уничтожить саму его суть. Мы уже не сможем друг без друга, потому что... Ну, включайте ваши суперские мозги!
– Потому что мы – живая, дышащая летопись друг друга, – сказал Романов. – Потерять одного – значит потерять остальных. Мы законченный организм.
– Да, ты, Романов – дух. Марья – сердце. Я – разум, – подтвердил Огнев. – А можно отсечь что-то одно без потери для всех?
– Мы обречены быть вместе, и в этом наша главная сила и вечное наказание, которое мы сами выбрали и за которое цепляемся со свирепой нежностью, – подытожил Романов. – А ты, Маруня, – наша Вечная Женственность, которая на контрасте заставляет нас ощущать себя мужиками. Ты катализатор, который запускает в нас реакцию истинной, аутентичной мужественности, причём для каждого – своей.
– Ты делаешь нашу мужественность осмысленной и благородной, Марьюшка, – поддакнул Огнев. – Ты стихия, которую нужно завоевать и которой надо служить. Наши мужские качества рядом с тобой проявляются рельефнее.
– И да, ты, Марья, тоже не сможешь без нас! – резюмировал Андрей. – Мы твои мускулы и турбины, милая. Без тебя мы – могучие, но бесцельные силы. Вместе же мы – триединство, где Вечная Женственность – магнит и фокус, который собирает разрозненные лучи мужской силы в один ослепительный, творящий мир, свет. О как сказал!
Битва благородств
А её уже тоже понесло:
– Блин! Огнев, Романов, вы стали, как двойняшки. Хотите перечислю ваши похожести? Только факты, как в анкете.
– Валяй! – разрешили они.
Она наморщила лоб, словно пытаясь вспомнить таблицу Менделеева, и стала загибать пальцы, будто отсчитывая секунды до взрыва.
– Вы оба ходите стремительно, не сгибая колени. Это чертовски красиво. Вы – очень рослые и мощные. Собираете на себе все взгляды. Свят –аристократизмом, Андрей – фольклорным богатыризмом. У вас обоих бархатные голоса в диапазоне бас-баритон и правильная речь. Оба любите тёмно-синие костюмы с серебристым отливом и рубашки с белыми брюками. Оба щедрые и душой широкие. Вы и внешне становитесь всё более и более похожими. Может, потому, что поглощаете одну и ту же еду на совместных посиделках и получаете идентичный набор стройматериалов для клеток. Вы...вы…
Романов, не выдержав, подсказал с убийственной ухмылкой:
– Оба несчастные дураки, по уши втюренные в тебя, как два кита в детский бассейн!
Марья засмущалась и быстро замяла тему:
– А хотите, я расскажу вам сон, который сегодня увидела?
– Давай! – рявкнули они хором, придвинувшись ближе.
– Так вот, – таинственно понизив голос, начала она. – Я убегала от Андрея, а он гнался за мной на белом коне. Дело происходило в пустыне, в самой что ни на есть пылевой буре. В какой-то момент я выдохлась, легла на раскалённый песок в низинке и стала… речкой. Андрей подскакал, спешился, подошёл, наклонился и опустил в меня руки. И я услышала его слова: “Это не вода, а живая коллоидная масса!”. И он пошёл вдоль моего русла, а потом схватил меня за устье – то есть за волосы – и дёрнул. И я очутилась перед ним на песке в чём мать родила. Он меня поднял, снял с себя рубашку и укутал. И сказал: “Я найду тебя везде!” И я проснулась с целой гаммой чувств. Растерянность, стыд, страх и… капелька восторга. Вот такой я получила знак, который пока не расшифровала.
– А тут нечего расшифровывать, – отчётливо проговорил Романов. – Тебе в который раз прямиком в подсознание вбили: Огнев – злостный, маниакальный похититель, прикидывающийся пай-мальчиком. Но ты же, как всегда, ничего не видишь и не слышишь, предпочитая прятать голову в песок, в котором он тебя, собственно, и нашёл.
Андрей медленно встал, сунул руки в карманы брюк, подошёл к Романову и с интересом уставился на него своими лучистыми глазами. Романов, не моргая, с не меньшим любопытством смотрел на него снизу, сощурив умные свои, хищные глаза. Они скрестили взоры, как рапиры перед дуэлью, и, казалось, ждали момента, чтобы сделать укол. Воздух затрещал от статического напряжения. Наконец Андрей сказал тихо и внятно:
– Ты прав. Забирай похищенную. Но… завтра.
Романов откровенно удивился, его брови взлетели к потолку. Не опуская глаз, он рывком встал и протянул Андрею руку. Тот её крепко пожал. И в следующую секунду Романов растворился в воздухе, оставив после себя лёгкий ветерок и ощущение театрального жеста.
Марья сидела, сжавшись в комок, словно пытаясь стать невидимкой.. Андрей тяжело опустился рядом:
– Ну скажи, скажи, что я кретин!
Она хрипло выкрикнула, словно каркнула взволнованная ворона:
– Кажется, ты скоро будешь ноги ему целовать! И готов служить ему дворовой собакой на побегушках!
– Если прикажет, так и сделаю, – без тени иронии ответил Огнев.
Марья погладила его всегда бугристое, но сейчас странно опавшее плечо. Монарх-патриарх устало закрыл глаза. Марья соболезнующим тоном произнесла:
– Андрюш, я, конечно, не имею права лезть в ваш гладиаторский поединок. Но раньше вы мерились хитроумием и изощрёнными подлянами, а сейчас каждый пытается переплюнуть другого в благородстве и великодушии. Это уже не состязание, а конкурс святых! А что делать мне? Чем больше вы рыцарствуете, тем сильнее я вас люблю. Вот сейчас ты повёл себя ну о-о-очень нравственно, и моё сердце ликует. И именно в такой возвышенный момент мы должны расстаться.
– Так будет справедливо, – пробормотал он, не открывая глаз.
Они замолчали. Затем он попросил больным, надтреснутым голосом:
– Марьюшка, скажи мне что-нибудь. Говори всё, что придёт в голову. Про погоду, про старую шляпку, про сбитень… только не молчи.
– А повтор можно?
– Да хоть сказку про колобка.
– Это одно из самых сладких моих воспоминаний. Я явилась к тебе без предупреждения. Ты сидел в окружении статусных насупленных мужиков, и бился с ними над какой-то мировой проблемой. Был похож на заспанного льва, которого окружили докучливые, но почтительные коты. Ты отрывисто что-то спрашивал, выслушивал и обдумывал ответ. Люди не шевелились. Они были… очарованы тобой, воплощением мужского совершенства. И вдруг… вдруг ты заметил меня. Метнул взгляд и… просиял! Но сразу же опустил голову и затрясся от беззвучного смеха. Потом снова глянул, убедился, что это не мираж, и опять засмеялся. Мужики обернулись и увидели меня. Я уже было решила, что сейчас меня казнят за вторжение, и хотела слинять. Но ты вскочил, чуть не опрокинул тяжёлый стол и, расталкивая всех, побежал ко мне. Помню, сказал, глядя в упор: «Ты похожа на цветущую яблоньку, ворвавшуюся на совещание генштаба». А я, вся красная, выдавила: «А ты – неистребимый поэт даже в пылу битвы». И ты заявил на весь кабинет: «Тогда ты – любимое моё стихотворение, которое я забыл, как пишется, и вот оно явилось само». Я опомнилась и сообщила, что пришла к тебе с приветом рассказать, что солнце встало, что оно горячим светом по листам затрепетало. А ты повернулся к этим онемевшим мужикам, махнул рукой – и их не стало. Будто ветром сдуло. А потом создал вихрь, и мы перенеслись в твои чудесные «Кедры».
– Наши «Кедры»! – поправил он, и голос его дрогнул. – Наши!
Они сидели, тесно прижавшись, переплетясь руками и ногами.
– Моя борода не колет твою нежную щёчку? – спросил он.
– Твоя борода и усы – шелковистые, как и твой характер... Тебе никогда не удавалось изобразить из себя сурового владыку, – отвечала она, прижимаясь сильнее.
– Ты вспомнила один из самых прекрасных моментов моей жизни, – благодарно проговорил он. – Впервые за девятьсот с лишком лет ты изволила тогда явиться ко мне сама! Делаю вывод: значит, любишь.
– Ну да, люблю!
Андрей задумался, и его взгляд ушёл куда-то в глубь веков.
Сумерки незаметно окутали мир за окном. Невесть откуда взявшаяся муха – или оса, или пчела – ошарашенно заметалась по гостиной, голося о каких-то своих проблемах вселенского масштаба. Кот Васька подпрыгнул и лапой сбил цокотуху на пол. Марья подняла её, отнесла к окну и со словами "Да живи уж, сколько отпущено", – выпустила.
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то особенное.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская