Продолжение "Записок" графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Летом, кажется, 1834 года пожаловали в Россию некоторые из французских легитимистов, известных более или менее фамилий, чаявших "движения воды" и искавших светского положения.
Из таковых были виконт де Жюльвекур, полулитератор, и г-н Жубер. Последний ничем, кажется, не отличался, кроме своей рыжей бороды (запретный тогда для нас, русских, плод), повертелся, повертелся, да возвратился восвояси. Не так поступили его товарищ виконт: он вскоре женился на вдове Кожиной (Лидии Николаевне), рождённой Всеволожской и поселился в Москве.
Из таких же выходцев были в Петербурге г-н Дантес и маркиз Пинà, из коих первый был принят в гвардию и приобрел роковую знаменитость убийством Пушкина, а второй, бывший пажом Карла X, поступил офицером в какой-то армейский пехотный полк.
Я часто его встречал в 1835 году в ресторане Коппа, куда он однажды, пригласив позавтракать (как рассказывали мне) аббата французской церкви Шибо, сам исчез, и приглашенному пришлось заплатить за свое угощение. Этот аббат был молодчина, кровь с молоком, с военными почти ухватками; впоследствии он был во Флоренции при мне и бывал у нас в доме.
Помню, что он высказывался о притеснениях, коим подвергнуто будто бы латинское духовенство в России; но песня эта ведь не новая, и спасибо правительству, что господам этим пропагандировать ныне не дают, как "в бывалое блаженное" для них время.
Он после того получил, кажется, назначение на один из принадлежащих Франции американских островов, где заразился, как слышно было, желтой горячкой и умер.
Во время сказанного весеннего приезда двора в Москву, Государь (Николай Павлович), заметив на бале в благородном собрании двух молодых людей, в застегнутых доверху черных фраках, выразился "qu’ils avaient des tournures distinguées" (что у них были выдающиеся обороты речи) и на следующий день назначил обоих в свою канцелярию и чуть ли не пожаловал их в камер- юнкеры.
Эти молодые люди были Владимир Яковлевич Скарятин и Петр Александрович Валуев. Внезапное это повышение молодых людей, числившихся дотоле в одной из московских канцелярий, весьма всех удивило.
Вследствие стремления "к национальности", проявившегося в русском обществе с воцарением Николая Павловича, молодежь лучших фамилий охотно поступала в университеты, что было весьма редко в Александровское время.
В московском обществе 1834-1835 годов бальными танцорами были студенты князь Борис Дмитриевич Голицын, князь Константин Александрович Черкасский (князь лишился впоследствии всего своего состояния по милости московских игроков и кончил загадочной смертью в 1850-х годах. Одни говорили, что он умер от злокачественного прыща на подбородке, - другие, - что хватил себя по горлу бритвой), двое братьев Тепловых (сыновья Елены Гавриловны, урожденной Кругликовой, дочь коей вышла впоследствии за прощённого декабриста графа Захара Григорьевича Чернышева), и Генрих Ланг, сын медика полу-англичанина и полу-француза, бывшего домашним человеком у Дивовых.
На вечеринках у Дивовых я часто видал молодую графиню Любовь Петровну Апраксину, не выезжавшую еще в свет, но поражавшую уже всех блеском необычайной своей красоты. Брат ее, граф Николай (кажется) Петрович Апраксин был красивым также, вновь произведенным корнетом Киевского гусарского полка.
У Дивовых же ежедневно почти бывали две дочери вышеупомянутого г-на Ланга. О прелестных, как физических, так и по воспитанию и светским манерам, Елене и Розалии Ипполитовнах умолчать было бы преступно: будь они высшего аристократического круга, место им было бы во главе легиона тогдашних московских очаровательниц.
Старшая, Елена, вышла позднее за сына московского известного медика Гильдебрандта (Иван Федорович), продолжавшего профессию своего отца; а вторая, Розалия Ипполитовна, первоначально за некоего князя Петра Николаевича Максютова, человека без всякого почти состояния, по смерти коего поступила ко двору великого князя Константина Николаевича надзирательницей при великокняжеских детях, познакомилась там с контр-адмиралом Посьетом и вышла за него замуж.
В начале этого 1835 года вышла замуж за г-на Виговского старшая дочь Антона Антоновича Кавецкого, Анна Антоновна, родившаяся в Белкине, когда отец ее был Боровским городничим.
В описываемое мною время он был уже управляющим московской Удельной конторы и жил по своей давней привычке не стесняясь; правда, что было у него многочисленное семейство, и он дал детям своим отличное образование, что немалого стоило.
Он был веселый юмористический господина и остряк; и при строгом исполнении служебных обязанностей, дело у него не обходилось без буффонства. Так однажды при мне он нараспев отдавал приказания волостному голове.
Этой же весной (1835) Софья Филипповна Жеребцова, которую мы давно потеряли из виду, выдала свою дочь, Анну Дмитриевну, за поляка г-на Шемиота, служившего тогда в Петербург с хорошей поддержкой и связями в Горном департаменте.
Обе эти молодые женщины были названы Аннами в честь моей матери.
Весною, чуть ли не в мае и вопреки общей почти боязни "майских браков", была свадьба Николая Фёдоровича Бахметьева с Варварой Александровной Лопухиной, в доме Лопухиных на Молчановке. Хотя между ними было почти 20 лет разницы (Николаю Фёдоровичу было уже тогда не менее 40 лет лет), супружеское их согласие прекратилось лишь смертью Варвары Александровны в 1851 году.
В апреле, кажется, того же 1835 года умерла в Москве тёщина соседка по имению княгиня Наталья Ивановна Хилкова, а спустя недель пять кончила чахоткой кратковременной свою жизнь милейшая дочь ее, княжна Елизавета Михайловна, с которою жена моя была с малолетства в тесной дружбе.
Говорят, что княжна искусственно развила в себе чахотку чрезмерным употреблением уксуса или подобных острот, чтобы не толстеть и не быть слишком румяной. В Хилковском семействе не было ее портрета, и хотя я рисовывал преимущественно пейзажи, а не фигуры, но в угодность брату покойной взялся снять портрет акварелью с лежавшей в гробу княжны.
Не надеясь, однако же, много на свое искусство, чтобы "придать жизнь" моему произведению, я пригласил в помощь себе знакомого русского, хотя и не изящного, портретиста.
Он принялся было за работу, но под предлогом "чего-то недостававшего ему" улепетнул домой, устрашенный, как я после узнал, сближением с трупом, вследствие чего пришлось мне одному продолжать неудовлетворительную свою работу, ограничиваясь рабским копированием с безжизненной натуры с гробовыми ее атрибутами и обстановкой.
Сидя над умершей почти 3 дня, я был поражен отсутствием всякого запаха и симптомов разложения до такой необычайной степени, что суставы пальцев сохраняли прежнюю гибкость; родилось у меня "сомнение в действительности смерти княжны", и в день ее похорон я долгом счел обратить на это внимание собранных ближайших родственников.
В том числе отнесся я к адъютанту князю Степану Александровичу Хилкову, вследствие чего призван был медик, который, освидетельствовав тело, решил, что "сохранившуюся дотоле теплоту в одном месте спины, он приписывал (кажется) действию гангрены (антонову огню)", да и эта самая часть, помнится мне, почернела, и что гибкость в суставах встречается у умерших чахоткой, и потому удостоверил, что "признаков жизни более не было".
Мать и дочь преданы земле в фамильном склепе под церковью Тарусского уезда, в селе Ильинском.
В июне жена моя с матерью уехали в Знаменское одни; я остался в Москве для сдачи Бибиковского дома и окончания кой-каких дел, главнейшим из коих было добывание денег, опять таки через Леона Капенштейна, для поездки моей с женою в Тепловку, куда имела прибыть мать моя из Флоренции.
Начались снова хождения и засиживания в ресторанах с прежними моими "небомондными знакомыми", и, разумеется, дело не обходилось без попоек.
Два слова о Яре. Он открыл незадолго перед тем второй ресторан на даче сенатора Башилова в Петровском парке, и к нашей "bande joyeuse компании" у него и у Копна примкнул некто барон Шрекенфельд, жуир в полном смысле слова, но личность немного загадочная.
Он выдавал себя за прусского двора камергера, но как это обстоятельство мало нас интересовало, то никто не имел любопытства взглянуть на его диплом: невзирая, однако, на свое "придворное" звание, барон наш состоял на русской службе, в штате московской полиции, скромным медиком при Тверской части: обстоятельство весьма странное по степени его образования и знании трех языков, не иначе объясняемое как "эксцентричностью или любовью к искусству".
Частной практики он, помнится мне, не домогался, а в пай с молодежью готов был всегда поставить свою очередную бутылку шампанского, доказывавшую, что он жил процентами своего капитала, а не грошовым окладом полицейского медика.
Он был одно время дружен и почти неразлучен с неким красавцем Толбузиным, начавшим в 1835 году проматывать первое из двух огромных полученных им наследств, которые скоро спустил одно за другим.
Личного знакомства с г-ном Толбузиным я не имел, хотя изредка встречался с ним. Впоследствии он сидел в остроге за долги в Петербурге, и за противозаконный буйные действия, вторично в Калуге, и сделался нищим; но в блестящее время его сопровождал за границу сказанный медик-камергер. Барон тот сбивается немного на pique-assiette (блюдолиза), но был общим у всех кутил фаворитом.
Итак, я оставался один в Москве. Для устройства дел моих Леон уговорил меня дать ему доверенность "на управление моим имением" и разрешить кредитоваться на мое имя, в случае нужды, до определенной суммы для его оборотов, имевших целью погашение всех моих долгов, простиравшихся тогда не более, как предполагаю, 120-130 тысяч рублей асс.
В этой первоначальной моей с ним сделке я ограничил, помнится, сумму кредита на мое имя до 60 тысяч рублей асс., по уплате каковых разрешалось ему вновь продолжать в таком же размере.
Через Леона я имел удовольствие познакомиться с одним из московских ростовщиков, коими тогдашняя белокаменная изобиловала.
В утешительной надежде, что "эта раса" перешла ныне в археологическую летопись, опишу вкратце, какова была ее деятельность.
Не применяется к ней, по несчастью, латинская поговорка "de mortis nihil, nisi bene" (смерть ничто, если ты нездоров), потому что действия её способствовали разорению не одного современного мне "ветреника", хотя сам я не поплатился в значительных размерах.
Экземпляр, о котором идет речь, недавно весьма умер, 90 по крайней мере лет, по соображению моему.
Граф Закревский (Арсений Андреевич) в начале своего управления Москвой "очистил было" ее от "этих господ" и тем немалую оказал услугу обществу.
Жертвами эксплуатации "этой расы" были преимущественно батюшкины сынки, наподобие друга моего Петруши Хрущева, бравшего ремонты для своих полков или командировку для принятия вещей из московской комиссариатской комиссии и под этими предлогами проживавшие по целому почти году в Москве.
Большею частью кутилы или игроки, они запутывались и для выручки из беды прибегали к пособию готовых всегда в таких случаях аферистов-ростовщиков.
Этим легким промыслом, под сенью крючкотворного ускользновения от буквы закона, занимались не одни русские; помню между ними одного француза и известного старожила из греков. Это вот как обыкновенно делалось.
Сводчик, подобный моему Леону, привозил господина, алчущего "во что бы ни стало денег", к ростовщику и оставлял его кончить с благодетелем по взаимному соглашению.
Скажем, например, что занимающему нужно было 3000 рублей; ему объявляют, что "наличных денег на всю эту сумму не имеется", а предлагают ему "1 тысячу наличными, а на остальные 2 тысячи вещей, заключающихся обыкновенно в золотых табакерках, часах, женских серьгах и браслетах, заложенных и просроченных (вероятно) у заимодавца".
Принималась подобная "дребедень" по оценке, конечно, хозяина, и со всей первоначальной 3000 суммы вычитались заранее годичные проценты, не менее, помнится мне, как по 12 на 100, а затем господин получал наличными 1640 рублей только. Но дело тем не кончалось.
Куда же занимающему девать эти вещи? Не открывать же ему магазин галантерейных товаров? Услужливый кредитор вызывался ему "помочь", предлагая "взять вещи обратно, может быть, за полцены, но уже наличными деньгами".
Итог операции был следующий: дается заемное письмо за указанные проценты, сроком на 1 год в 3000 рублей; получается наличными 1640 рублей, сверх чего, из предосторожности против "неисправного в срок платежа" документа и для "покрытия судебного за ним хождения и издержек", занимающее лицо выдавало еще дубликат, то есть другое заемное письмо в одной с первым сумме и на тот же срок, а бывали иногда выдаваемы чуть ли не трипликаты, сиречь, третье подобное заемное письмо.
К чести этих ростовщиков будь сказано, что если должник платил в срок 3000 р., то дубликаты и трипликаты возвращались ему к уничтожению вместе с настоящим; но много ли было таких исправных заёмщиков?
Ростовщик знал, конечно, с кем имеет дело, и приходилось долгонько иногда ему ждать, пока должник вступит в родовое наследство; да и тогда, пожалуй, предстояло хождение по судам. Но зато, выиграв дело, он получал по шести законных процентов в год, что от трипликатов составляло по 18 процентов, да еще допущенные законом единовременные три процента в виде неустойки, не от 3-х, а от 9-ти тысяч, т. е. 270 рублей.
Итого, если "милейший этот господин" ждал, например, 10 лет, то получал капитал по трем заемным письмам, каждое "в 3000 р." - 9000 рублей; По 6 процентов от всего капитала, в течение 19 лет - 5400 руб.; Единовременные 3 процента - 270 руб. - итого 14670 руб.
Должник получил всего, как уже сказано, 1640 р.; но если даже кредитор издерживал половину всей вырученной суммы на хождение и подмазки по судам, то и тогда получал вчетверо более против выданных им денег; а браслеты, фермуары и проч. галантерейные вещи возвращались обратно "в ожидании нового клиента".
И вот каким приблизительно операциям подвергались Петр и Николай Александровичи Хрущевы, некто молодой князь Козловской и конно-артиллерист Олонкин, люди все знакомые мне: правда, что некоторых из них доконали карты, по не Петрушу Хрущева.
Он и брат его Николай отделены были отцом при его еще жизни "с парадными весьма" имениями, сделались несостоятельными, и отец по духовному завещанию дал другому их брагу Александру, сверх приходившей ему части, значительное весьма имение с тем, чтобы "доходы от него шли в пользу Петра и Николая Александровичей".
Первый из этих двух был умный и благороднейший малый, и я не раз уже говорил, что нас соединяла почти братская дружба.
Упомянутый ростовщик жил тогда в большом своем доме в глухом переулке за Земляным валом; за домом тянулся пространный сад вековых лип, а, на дворе были отдельные строения для служб, как в деревенских усадьбах.
В этом уединении "амфитрион наш" принимал и угощал заемщиков "по-своему"; без обеда не отпустит их, и "на тощий желудок" подавалась стаканами одна мадера, с запрещением прислуге "подавать воды", так что добиться ее было невозможно, между тем как хозяин усердно потчевал своей мадерой.
С какою целью делалось это, объяснить трудно; но помнится мне, что обед предшествовал "разговору о займе". Тут же присутствовала, в виде хозяйки, толстая и уже немолодая цыганка, сожительница, вероятно "амфитриона", чары коей никого не могли прельщать.
То было время "обильной жатвы" не одним ростовщикам, а также и наводнявшим Москву шулерам: и те, и другие поживились, кажется порядком от упомянутого конно-артиллериста Ивана Петровича Олонкина, богатого смоленского помещика, да и не в их ли руки попал отчасти и упомянутый выше г-н Толбузин?
С Олонкиным, недальнего ума человеком, они мало церемонились, если верить переданным мне следующим рассказам.
Однажды его взяли с гауптвахты, где он сидел по какому-то делу, и привезли в притон шулеров, где, с пистолетными дулом будто бы к груди, заставили подписать заемные письма на большую сумму, и он настолько был прост или трусоват, что опасался заявить в законный срок (что было бы возможно) о таковом насилии, чтобы не ответствовать ему за "самовольную отлучку с гауптвахты".
А в другой раз "тайный агент" этой компании, сблизившийся с ним по-приятельски, повел его к Краснохолмскому мосту, где указал на несколько барок, нагруженных товаром, принадлежавших, будто бы "простофиле-купчику", от которого "легко-де можно поживиться, заманив его на карточную игру", для чего "мнимый приятель" взялся привести "купчика на вечер к доверчивому Олонкину".
Роль "наивного купчика" была отлично выполнена одним членом этой "честной ассоциации"; сначала он проигрывал, пошла попойка в усиленных размерах, в коей хозяин дома не обносил себя; к концу вечера купчику все более и более везло, и когда все гости разъехались, купчик уже имел при себе подписанные Олонкиным документы на несколько тысяч.
Сбыт подобных документов был ассюрирован (здесь гарантирован): ростовщики, глядя по субъекту, давали по ним иногда по 50 коп. за рубль, а Олонкин имел тогда в виду "получение огромного наследства" от бабки, каковое впоследствии и получил.
Он умер много позднее от рук, как я слышал своей прислуги, за дурное, вероятно, с людьми обращение.