.
.
.
Над ленинградским поэтом и журналистом Ильей Фоняковым (17.10.1935, Иркутская область – 23.12. 2011, Санкт-Петербург) в пору моей юности, в среде литературой было принято слегка посмеиваться, при этом, как в среде поэтов близких к традиции советской и официальной, ( кроме, может быть, поэтов старшего поколения), так и в среде поэтов неформальных , имея в виду ленинградский андеграунд 1970х 80 х годов. О том, что над Фоняковым несколько посмеивались, говорит и факт известной пародии Александра Иванова на стихи Фонякова под несколько длинным названием уход Льва Толстого из Ясной Поляны, ( Иванов спародировал эти стихи таким образом, будто вместо Льва Толстого из Ясной Поляны, неожиданно пропал из собственной квартиры Илья Фоняков, что получилось, и вправду смешно хотя, в сущности, стихи Фонякова не только не плохие, но и хорошие.) Александр Иванов намеренно превратил стихи Фонякова в смешные, в строках "куда ж одевался Лев толстой, ведь не иголка" , убрав следующую строку в начале следующей строфы "в стогу столетий," дополнение, которое предыдущим, простонародно- бытовым строкам, и придавало всю глубину, смысл, и мгогомерность. Если читать эти стихи Фонякова полностью , с неожиданно-глубокой концовкой, понимаешь, что стихи совсем не пародийные, и совсем не беспомощные, в рамках старой советской традиции достаточно хорошо, и душевно написанные, как не назовёшь плохими и все другие стихи Фонякова от молодого, выражающего настроения советской молодёжи тех лет, (от лирических до протестных), до Фонякова зрелого, будто ведущего диалог с собой, молодым. Во всяком случае, читать эти стихи интересно, как интересен и сам Фоняков на фотографиях, особенно, фотографиях поздних. Самое первое, что буквально бросается в глаза, что лицо у Ильи Фонякова очень русское, что в наши дни является редкостью. На чисто русское лицо смотреть и приятно и интересно. Впрочем, что такое русское лицо? Русское лицо, это не просто лицо с классическими, славянскими чертами. Русское лицо это лицо, в котором запечатлена история, это лицо, в котором будто бы история русских предков, или русских поколений стала и личной историей рожденного от них человека, настолько, насколько эта история читается в лице, оставаясь в то же время, и тайной , открытой только Богу. Именно такое лицо было у Николая Некрасова, у писателя Василия Белова, и именно такое лицо и у Ильи Фонякова, особенно, в старости. Разумеется, я не хочу никоим образом принизить других людей, тем более поэтов, не отличающихся такой же внешней русскостью, как и совсем не желаю противопоставлять "исконно русское" чему то иному. Говоря в духе Деррида, русское, это не только всегда иное, ( по причине, что каждое русское лицо индивидуально), русское это и иное чего то иного.
Да и уместно ли в литературе противопоставлять евреев русским? Разве не русский поэт Мандельштам, Пастернак, или Бродский? Разве не русский поэт, Виктор Кривулин? Даже если говорить о таком позднем поэте как Олег Юрьев, ставящем на вечно еврейское начало, неожиданно понимаешь, что через еврейское начало Юрьев как раз выражал что то исконно и невыразимо русское, или какую то , исконно русскую драму. Без начала русского, Юрьев не смог бы в себе вскрыть глубину своего еврейства. Наверное можно сказать, что его еврейство и было своего рода маргинализированным русским началом. Это же отчасти можно отнести и к Леониду Аронзону, традицию которого Юрьев развил и продолжил. О некотором родстве русского и еврейского начала писали многие писатели и философы, включая и Бердяева, видящего меж ними если не кровное, то духовное родство, не смотря на некоторый антисемитизм самодержавной России, поскольку, и русское и еврейское начало есть начало библейское, начало поколенческое, восходящее к Богу.
Хотя, конечно, стихи Фонякова очень далеки от традиции Кривулина, Аронзона, или Бродского, и конечно они очень им уступают. Но во первых, Илья Фоняков один из самых образованных людей поколения советских поэтов, он переводил с нескольких языков, был блестяще литературно эрудированным человеком, за спиной которого был филологический факультет ЛГУ. Во вторых, поздний Фоняков писал достаточно интересные верлибры. Одно свое позднее стихотворение Фоняков даже написал как отрывок из выступления Ленина, который Илья Фоняков написал верлибром, интересно, и музыкально ритмически этот отрывок выстроив, так что бы ритмические акценты вскрывали акценты смысловые ленинской речи. И это очень интересный подход ,особенно если знать, что Ленин писал короткими, энергичным фразами, почти как поздний Ницше, или Бердяев ,что уже по этой причине просится на ритмизованный верлибр. И Илья Фоняков как человек с тонким поэтическими слухом это почувствовал, не только почувствовал но и смог воплотить. Более того, это единственный поэт, (после, может быть, Маяковского) кто это почувствовал.
А если коснуться противостояния советской поэзии, и поэзии ленинградского, московского, или саратовского андеграунда, понимаешь, что дело не в том, что некоторые советские поэты, включая и Фонякова уступали в даре Кривулину, или Аронзону. Дело скорее в литературой ориентировке, в культивировании тех или иных традиций, или поэтов, которые советские поэты не знали, или знали хуже, чем знали их поэты андеграунда , как дело и в круге общения, в котором культивировались те, или иные авторы, манеры писать, образы речи, или исторические темы . В советской традиции культивировались Пушкин, Маяковский, Твардовский, также тайно культивировались Гумилев, помимо позднего Пастернака или Тарковского. А в андеграундной традиции культивировался Мандельштам, Баратынский, обэриуты, футуристы или русская, допушкинская архаика. Если поэты, условно говоря русского происхождения остро чувствовали русский народ, поэты условно говоря происхождения еврейского лучше чувствовали русскую индивидуальность., или роль русской личности в истории.
Об этом говорят многие чисто русские стихи В. Кривулина, Бродского ( имея в виду его посвящение Жукову, хотя есть у Бродского и стихи про русский народ, написанные, как мне кажется, несколько пафоснее и хуже, не смотря на ряд прекрасных строк. ) Может быть, если бы Илья Фоняков общался не с советским писателями, а с кругом поэтов андеграунда, он бы писал ничуть не хуже, если не Кривулина, то Нестеровского, или Охапкина ( кстати, русских по происхождению.) Может быть, Нестеровский и Охапкин поэты не первого ряда, (на фоне Кривулина или Елены Шварц) но это достаточно хороший и высокий уровень. Но Илья Фоняков со своей богатой эрудицией и даром предпочёл писать в духе советской поэтический, журнальной периодики. Наверное он бы не мог совершить другого выбора. По своему типу Фоняков близок к писателями деревенщикам и славянофилам.
Но рос он и развивался не в деревне, а в Ленинграде, куда он в детстве, приехал из иркутской области, пережив ребенком блокаду ... Ни один поэт не выбирает себя. Это его выбирает Бог, или время. Но в любом случае, понимаешь, читая его стихи, что это был и добрый душевный и чистый поэт и человек, лучше, да и приятнее многих признанных советских поэтов своего времени.
Хотя, может быть, это все, что остаётся сказать.
УХОД ЛЬВА ТОЛСТОГО ИЗ ЯСНОЙ ПОЛЯНЫ
Парк пел и плакал на ветру
До полшестого.
Хватились в доме поутру:
Нет Льва Толстого.
Вот кабинет - стоит пустой:
Стол, кресло, полка.
Куда ж девался Лев Толстой?
Ведь не иголка
В стогах столетия!
Не граф
Простой, безликий,
Не раб, не царь, не доктор прав -
Толстой.
Великий.
Ведь как-никак на целый мир -
Шум, потрясение.
Ведь как-никак - «Война и мир»
И «Воскресенье».
...Припоминали: с давних пор
За ним водилось -
Страдал, ворчал.
Но до сих пор
Все обходилось.
Тревога сердца и ума
Всегда в итоге
Ложилась мудростью в тома.
Тома.
И только.
Все, чем он дышит и живет,
В тома вмещалось.
Литература что ни год
Обогащалась.
О книги, хлеб сердец, вы - здесь,
Тома-ковриги.
А он ушел. А он - не весь
Вместился в книги.
Х Х Х
Открыл цветную книжку по ошибке —
И зачитался, вспомнил: ведь и ты
Ребенком был, и свет из темноты
Ударил вдруг, и заиграли скрипки.
Здесь пестрый мир, где золотые рыбки,
И рыцари, и мудрые коты.
Здесь можно не стыдиться доброты
И не пугаться собственной улыбки.
Здесь чистые слова и ясный слог.
Здесь некий заповедный уголок.
Среди тревог, при смуте и надломе
Его мы инстинктивно бережем:
Он — солнечная комната в большом
Сыром, холодном, неуютном доме.
Илья Фоняков 1970
Х Х Х
Яблоню в полночь сломала гроза.
Треск услыхали все бывшие в доме.
Глянули утром — живая слеза,
Чуть пузырясь, проступает в разломе.
Хочешь не хочешь — пили на дрова.
Старое дерево было, а все же
Жизнь до сих пор еще втайне жива
В каждой из веток, под складками кожи.
Это тебе не сушняк, не бревно:
Тонкие, млечные, влажные жилки.
Вязнет пила, и, пьяня, как вино,
Спелой антоновкой пахнут опилки.
Тучи растаяли. Радуя глаз,
Солнце в листве неувядшей смеется.
Может быть, так после смерти и в нас
Что-то еще до поры остается?
Илья Фоняков1970
Х Х Х
Вновь стоишь перед ним, как в детстве
Перед темным ночным окном.
Если пристальнее вглядеться —
Все, что хочешь, увидишь в нем:
Ближних, дальних, цветы, машины,
Лиц, картин и событий ряд…
Ослепительная вершина
Реализма — Черный Квадрат.
И. Фоняков, 1981
Граффити-верлибр
На стенах домов, в полумгле подворотен –
странные рисунки, почти не читаемые надписи,
где огромные буквы наезжают одна на другую,
а то и вовсе
таинственные знаки,
напоминающие то иероглифы,
то арабскую вязь.
Это вам не заборная брань хулиганов –
всё исполнено
с немалым старанием
и почти профессиональным умением.
Кажется, что некое неизвестное племя
ведёт переписку на таинственном языке.
Порой чудится за спиной негромкий смешок,
оборачиваешься – никого.
И вдруг замечаешь:
в поэзии тоже
такая идёт перекличка.
Являются строки,
на вид – настоящие, крепкие строки,
но прочтёшь до конца – и неясно,
о чём они, чего хочет автор.
Искусство ускользать от ответа,
сказать много слов, не сказав ничего в итоге,
достигло головокружительной высоты.
Оно и понятно:
обжигались на многом –
на сострадании (досострадались до революции,
почитаемой ныне величайшим из зол),
на героике и романтике,
на державном пафосе,
на тотальном обличительстве…
И всё же я чувствую:
каким-то непостижимым образом
эти ребята находят и понимают друг друга,
есть у них какой-то свой код,
непонятный непосвящённым.
Читаешь – и кажется:
кто-то стоит за спиной
и посмеивается.
Оборачиваешься – никого.
Илья Фоняков (17.10.1935, Бодайбо, Иркутская область – 23.12. 2011, Санкт-Петербург)
СОНЕТ ШЕСТИДЕСЯТНИКА
Весенний день горит над Ленинградом.
В прозрачный пух одеты деревца.
А мы идем, идем с тобою рядом
По улице, которой нет конца.
Идем к своим утратам и наградам,
Два еле оперившихся птенца,
Возросшие в России, под приглядом
Крутого самозваного отца.
Идем вдоль парка, вдоль газет с докладом
Очередного первого лица.
Чем станет время — раем или адом,
Дельфийского не спросишь мудреца.
Мне только бы идти с тобою рядом
По улице, которой нет конца.
Илья Фоняков
БАБУШКА МОЕГО ПРИЯТЕЛЯ
У моего приятеля
В качестве воспитателя
Была – да славиться ей в веках! –
Бабушка, говорившая на пяти языках.Бабушка не была ни переводчиком, ни лингвистом.
Она когда-то окончила институт благородных девиц.
Она ходила в халате, засаленном и обвислом,
Читала философию и не любила художественных небылиц.Она читала беспрерывно, бессистемно, бессонно
(Дольше всех светилось её окно в темноте)
Маркса, Пифагора, Кьеркегора, Ницше, Бергсона,
Конта, Канта, Ганди, «Униту» и «Юманите».
Семья моего приятеля вымерла во время блокады.
Промежуточных звеньев не стало: были только бабка и внук.
Юноша, лишённый родительского догляда,
В пору ломки голоса абсолютно отбился от рук.С ним беседовать было некогда, он возвращался поздно,
Бывало, что выпивши, бывало, что не один.
Бабушка самоотверженно продолжала отыскивать подступ
К интеллекту внука – утешения её седин.Почерком девическим, изящным до умопомрачения,
Пронесённым сквозь годы старения и потерь,
Она выписывала из книг наиболее примечательные изречения
И кнопками прикалывала их потомку на дверь.Клочья экзистенциализма и диамата,
Словно коллекционные бабочки под стеклом,
Красовались, касаясь друг друга крылом,
И дверь была от записок лохмата.Мы с приятелем смеялись, рассматривая её в упор,
И только недавно поняли, разобравшись толково:
Способ воспитания был не хуже любого другого.
Некоторые изречения помнятся и до сих пор.Что вообще сберегли мы, а что – растратили?
Вспоминаю квартиру тесную на втором этаже.
Ну и бабушка была у моего приятеля!
Нынче таких не бывает уже.
Пародия А. Иванова на стихи И. Фонякова
Парк пел и плакал на ветру,
Выл бестолково.
Хватились в доме поутру:
Нет Фонякова!
В саду следы от башмаков…
Стол, кресло, полка.
Куда ж девался Фоняков?
Ведь не иголка.
Вон приготовлена еда
И стынет кофе.
Неужто сгинул навсегда,
Как на Голгофе?!
Все в панике, кричат: «Эге!» –
Ворон пугают.
Ведь как-никак спецкор «ЛГ»,
Стихи слагает!
Неужто вышел просто так
И не вернется?
Ведь он писатель как-никак,
Он издается!
Ушел, быть может, как Толстой,
Судьбу почуяв?
Ведь как-никак не Островой,
Не Феликс Чуев!
И только дворник дед Егор
Стоит смеется:
– Да просто вышел он во двор,
Сейчас вернется…
1979
