Олег вошел, стряхивая с дорогого пальто капли воды, и дом сразу наполнился им: его уверенной походкой, запахом его парфюма, его громким, жизнерадостным голосом.
— Аня, привет! Чем у нас так волшебно пахнет? — он обнял меня со спины, поцеловал в шею.
Я улыбнулась. В такие моменты я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. У нас был этот огромный, светлый дом — наша общая мечта. У нас была любовь, как мне казалось. Мы были вместе уже пять лет, и каждый день я благодарила судьбу за встречу с ним. Олег был воплощением надежности: успешный, заботливый, щедрый. Он принял меня, простую девушку из маленького городка, окружил вниманием и показал мир, о котором я и не мечтала.
— Пирог. Твой любимый, с корицей, — ответила я, поворачиваясь к нему. — Устал?
Он выглядел немного взволнованным, но глаза его светились.
— Есть новость. Отличная новость, — сказал он, снимая пиджак и вешая его на спинку стула. — Сядем?
Мое сердце слегка екнуло. Новости от Олега всегда были масштабными. Новая машина. Незапланированная поездка на острова. Покупка соседнего участка. Он любил делать сюрпризы. Мы сели за большой дубовый стол в нашей новенькой кухне, которую я проектировала сама. Каждая деталь, каждая полочка, каждая баночка для специй была выбрана мной с такой любовью. Это было мое гнездо. Наше гнездо.
— Я тут подумал, Аня... — начал он, взяв меня за руку. Его ладонь была теплой и сильной. — Мы живем в таком большом доме. Двести пятьдесят квадратных метров. Для нас двоих это просто расточительство. Места ведь так много.
Я кивнула, не понимая, к чему он клонит. Может, он хочет завести собаку? Или даже двух? Я всегда мечтала о золотистом ретривере.
— В общем, я поговорил с мамой, — продолжил он, и его голос стал еще более воодушевленным. — Ей тяжело одной в их старой двушке, да и Никите, сыну моему, нужно больше пространства. Он растет, ему скоро шестнадцать. Я решил, что будет правильно, если они переедут к нам.
И он замолчал, глядя на меня с сияющей улыбкой, словно только что осчастливил меня самым невероятным подарком.
А я… я тоже замолчала. Воздух в кухне вдруг стал плотным и тяжелым. Запах корицы показался удушливым. Я смотрела на его счастливое лицо и не могла выдавить из себя ни слова. Его мама, Валентина Петровна, и его сын от первого брака, Никита. Переедут к нам. Не в гости на выходные. А жить. Навсегда.
Я любила Никиту. Он был хороший, хоть и замкнутый мальчик-подросток. Первые годы нашего брака он жил с мамой, но потом случилась трагедия — его мать погибла в автомобильной аварии. Последние несколько лет он жил с бабушкой, Валентиной Петровной. И вот с ней… с ней у нас были, мягко говоря, сложные отношения. Она никогда не одобряла выбор сына. Считала меня слишком простой, «безродной», недостойной ее Олега. Каждая наша встреча превращалась в экзамен, который я неизменно проваливала. Она критиковала мою стряпню, мою одежду, мой смех.
— Аня? Ты чего молчишь? — улыбка сползла с его лица. — Ты не рада? Подумай, как будет здорово! Никита будет под присмотром, мама нам поможет по хозяйству. Мы станем настоящей, большой семьей!
Настоящей семьей? А мы до этого были ненастоящей? Эта мысль больно уколола. Я попыталась улыбнуться.
— Олег, это… это так неожиданно. Мы не обсуждали это.
— А что тут обсуждать? — он искренне удивился. — Это же моя мать и мой сын. Самые близкие мне люди. Им нужна помощь, а у нас есть возможность. Дом огромный, им хватит места. Мы выделим им все второе крыло, там две спальни и свой санузел. Они даже мешать нам не будут.
Мешать нам не будут. Эта фраза прозвучала как приговор. Они будут жить с нами, но как бы отдельно. Словно мы не семья, а соседи по коммунальной квартире. Мой дом, мое гнездо, в которое я вложила всю душу, вдруг перестал быть моим. Он превратился в общежитие.
— Я… я понимаю, — выдавила я из себя. — Конечно, это твоя семья. Если ты так решил…
— Вот и умница! — он снова просиял, обнял меня и крепко поцеловал. — Я знал, что ты меня поймешь! Они переедут через две недели. Я уже нанял грузчиков.
И он начал с восторгом рассказывать, как поставит Никите новый компьютерный стол, а в комнате Валентины Петровны повесит ее любимые картины. Я сидела, кивала, улыбалась, а внутри меня все леденело. Пирог на столе остывал. И вместе с ним остывало что-то во мне. Я смотрела на своего любящего, заботливого мужа и впервые в жизни почувствовала себя чужой рядом с ним. Чужой в собственном доме. Это было только начало. Начало конца, который я тогда еще не могла предвидеть.
Переезд состоялся ровно через две недели, как и обещал Олег. День был суетливым и напряженным. Грузчики вносили коробки, мебель, какие-то бесконечные узлы с вещами. Валентина Петровна руководила процессом, как фельдмаршал на поле боя, зычным голосом отдавая команды и мне, и рабочим. Олег сиял от счастья, помогая таскать вещи и обустраивать комнаты для своих родных. Я же чувствовала себя лишней на этом празднике жизни. Я сварила кофе, сделала бутерброды, но моя свекровь лишь мельком взглянула на поднос и сказала: «Потом, Анечка, не до этого сейчас».
Им действительно выделили лучшее крыло на втором этаже. Комнату с балконом и видом на сад отдали Валентине Петровне. А соседнюю, которую я так долго и трепетно обустраивала под свой рабочий кабинет, где мечтала рисовать, отдали Никите. Мои мольберты, краски и эскизы пришлось спешно перенести в маленькую кладовку под лестницей.
— Милая, ну это же временно, — успокаивал меня Олег тем вечером, когда я, расстроенная, стояла у этой кладовки. — Мальчику нужно пространство. А ты можешь рисовать и в гостиной, когда никого нет.
Когда никого нет. Эта фраза стала ключевой в моей новой жизни. А «никого нет» в доме больше не бывало. С самого утра на кухне гремела кастрюлями Валентина Петровна. Она сразу же объявила, что берет готовку на себя, потому что «Олежек с детства привык к моей еде, а у тебя все какое-то пресное». Мои кулинарные книги были задвинуты на дальнюю полку, а дорогие кастрюли, которые я выбирала месяцами, использовались для варки ее наваристых борщей.
Поначалу я пыталась видеть в этом плюсы. Меньше бытовых забот, больше свободного времени. Но очень скоро я поняла, что меня не просто освободили от обязанностей. Меня вытеснили. Я приходила на кухню, чтобы выпить чаю, и чувствовала на себе ее оценивающий взгляд.
— Аня, ты опять в этих джинсах? — могла сказать она. — В твоем возрасте уже пора носить что-то более солидное. Платья, юбки. Ты же жена состоятельного мужчины.
Или:
— Слышала, ты вчера с подругами в кафе ходила? Олежек один ужинал. Нехорошо это, мужа одного оставлять.
Олег на мои робкие жалобы только отмахивался.
— Ну что ты, мамка же из лучших побуждений. Она старой закалки, просто хочет, чтобы у нас все было идеально. Не обращай внимания.
И я старалась. Я улыбалась, когда она переставляла мебель в гостиной по своему вкусу. Я молчала, когда она выбрасывала мои любимые диванные подушки, потому что они «пылесборники». Я даже промолчала, когда она без спроса подстригла мои сортовые розы в саду, заявив, что «все равно они уже отцветали». Дом переставал быть моим. Он превращался в ее территорию, где я была всего лишь гостьей.
С Никитой было еще сложнее. Первое время он был вежлив, но отстранен. «Здравствуйте, тетя Аня», «Спасибо», «Спокойной ночи». Он почти не выходил из своей новой комнаты, постоянно сидел за компьютером. Я пыталась наладить с ним контакт.
— Никит, может, в кино сходим в выходные? Новый фильм вышел, все хвалят.
— Спасибо, я занят, — отвечал он, не отрывая взгляда от монитора.
Я видела, что с отцом и бабушкой он был другим. С ними он смеялся, что-то оживленно обсуждал. Но стоило мне войти в комнату, как он тут же замолкал и снова надевал маску безразличия. Я списала это на трудный возраст, на недавнюю потерю матери, на стресс от переезда. Ему просто нужно время, — убеждала я себя.
Постепенно я начала замечать и другие странности. Финансовые. Олег всегда был щедр, но теперь деньги словно утекали сквозь пальцы. Раньше мы все крупные траты обсуждали вместе. Теперь же он просто ставил меня перед фактом.
— Я оплатил Никите годовой курс с репетитором по программированию. Очень дорогой, но перспективный, — говорил он.
Или:
— Маме нужно съездить в санаторий, подлечить суставы. Я уже купил путевку.
Суммы были значительными. Когда я однажды осторожно спросила, не слишком ли много мы тратим, он впервые посмотрел на меня холодно.
— Аня, это моя семья. Я не буду на них экономить. Мы можем себе это позволить.
Но я-то видела выписки с наших общих счетов. Наши сбережения, которые мы копили на будущее, на детей, таяли на глазах. Но самое странное было не это. В разговорах Валентины Петровны все чаще стало проскальзывать незнакомое мне женское имя — Лариса.
— Ох, а вот Лариса такой же пирог пекла, один в один, — могла сказать она за ужином, пробуя свой же десерт. — У нее был настоящий талант.
— Никита у нас такой же упорный, как его мама. Лариса тоже, если что решила, своего добьется, — говорила она, глядя на внука с гордостью.
Имя «Лариса» звучало постоянно. Я знала, что покойную жену Олега, мать Никиты, звали Елена. Я видела ее фотографии. Кто такая эта Лариса? Однажды я не выдержала и спросила Олега напрямую, когда мы остались одни.
— Олег, а кто эта Лариса, о которой постоянно говорит твоя мама?
Он напрягся. Я это физически почувствовала. Он отложил книгу и посмотрел на меня.
— Да так… старая подруга семьи. Мамина приятельница. Ты ее не знаешь.
Просто подруга? Почему тогда ее имя упоминается в таком контексте? «Никита упорный, как его мама. Лариса тоже…» Я не стала давить. Но червячок сомнения, поселившийся во мне в день их переезда, начал расти, превращаясь в уродливую, извивающуюся змею.
Однажды, убирая в гостиной, я решила протереть пыль на книжных полках, которые теперь были заставлены вещами свекрови. За толстыми томами классики я наткнулась на старый, потертый фотоальбом. Любопытство взяло верх. Я открыла его. Там были фотографии молодого Олега, маленького Никиты… и какой-то женщины. Стройной, темноволосой, с живой, немного дерзкой улыбкой. Это была не Елена, чье фото стояло у Олега на столе. Я перевернула страницу. Вот они втроем — Олег, эта женщина и Никита — на пляже, счастливые, смеющиеся. Подпись под фото гласила: «Наш первый отпуск. Крым, две тысячи десятый год».
Кто она?
В этот момент в гостиную вошла Валентина Петровна. Увидев альбом в моих руках, она изменилась в лице. Ее глаза метали молнии.
— А это еще что такое? — прошипела она, вырывая альбом у меня из рук. — Кто разрешал трогать мои вещи?
— Я… я просто пыль протирала, — пролепетала я, опешив от ее ярости.
— Не лезь не в свое дело! — отрезала она и, прижимая альбом к груди, как величайшую драгоценность, вышла из комнаты.
Вечером я рассказала об этом мужу.
— Олег, я видела фото. Там был ты, Никита и какая-то женщина. Не Елена. Твоя мама так разозлилась… Кто эта женщина?
Олег тяжело вздохнул. Он выглядел уставшим.
— Аня, я же просил. Это старые дела. Это Лариса, та самая мамина подруга. Они дружили, когда мы еще были вместе с Леной. Это ничего не значит. Просто старые фотографии, старые воспоминания. Мама очень болезненно к этому относится. Пожалуйста, не трогай больше ее вещи и не задавай вопросов.
Он говорил так убедительно. Так искренне. Я почти поверила. Почти. Но той ночью я не могла уснуть. Я лежала рядом с ним, чувствовала ровное дыхание спящего мужа и понимала — он мне врет. Врет в чем-то очень важном. И ложь эта была связана с его семьей, с деньгами и с этой таинственной Ларисой. Мой дом стал холодным и чужим. Моя кровать — ледяной. А мой любимый муж превратился в незнакомца, который спал рядом со мной, но жил какой-то другой, тайной жизнью. И я решила, что должна узнать правду. Любой ценой.
Напряжение в доме нарастало с каждым днем. Оно висело в воздухе, как предгрозовая духота. Валентина Петровна после случая с альбомом вела себя еще более враждебно, постоянно отпуская в мой адрес колкости. Никита замкнулся окончательно. Олег стал раздражительным и рассеянным, часто задерживался на работе, а на все мои вопросы отвечал односложно. Я чувствовала себя в изоляции, в осаде в собственном доме. Ложь ощущалась почти физически — в недомолвках, в быстрых взглядах, которыми обменивались Олег, его мать и сын, когда думали, что я не вижу.
Разгадка пришла внезапно, как это часто бывает. Был обычный субботний вечер. Олег подошел ко мне, неестественно бодрый.
— Анечка, мы тут с мамой и Никитой решили съездить в один ресторанчик за городом. У нас старая семейная традиция, годовщина одного события… Ты не обидишься, если мы без тебя? Тебе там будет скучно, это чисто наши воспоминания.
Сердце пропустило удар. Годовщина? Какая годовщина, о которой я ничего не знаю за пять лет брака? Меня не просто не звали. Меня вежливо выставляли за дверь. Это было настолько откровенно, что я даже не нашла сил возражать.
— Конечно, поезжайте, — сказала я с ледяной улыбкой. — Отдохните.
Они уехали через полчаса. Олег поцеловал меня в щеку, но поцелуй был холодным и быстрым. Валентина Петровна одарила меня торжествующим взглядом. Хлопнула входная дверь, и в доме воцарилась оглушительная тишина. И в этой тишине я вдруг обрела страшную, ледяную решимость. Хватит. Хватит быть слепой и глухой дурочкой.
Я знала, что это неправильно, что это низко. Но я больше не могла жить во лжи. Трясущимися руками я поднялась на второй этаж и вошла в комнату Валентины Петровны. Воздух здесь был пропитан ее духами, запахом нафталина и еще чем-то тяжелым, застарелым. Я начала методично осматривать комнату. Комод, шкаф, ящики стола — ничего. Только старая одежда, кипы квитанций и какие-то вырезки из журналов о здоровье. И тут мой взгляд упал на кровать. Под ней стояла большая картонная коробка, перевязанная бечевкой.
Сердце колотилось где-то в горле. Я опустилась на колени, вытащила ее. Руки не слушались, когда я развязывала узел. Внутри лежали старые бумаги, письма, открытки. И тот самый фотоальбом. Я отложила его в сторону и начала перебирать документы. И вот оно. На самом дне. Папка с документами.
Первое, что я увидела, был договор купли-продажи. Двухкомнатная квартира Валентины Петровны на улице Строителей… продана. Дата стояла месячной давности, как раз перед их переездом. Я пробежала глазами по тексту и замерла. Покупатель: Олег Викторович Романов. Мой муж. Он не просто перевез маму к нам. Он выкупил у нее квартиру. Я посмотрела на сумму сделки и обомлела. Она была почти в два раза выше рыночной стоимости. Вот куда уходили наши сбережения. Это была не просто покупка, это была сложная схема по передаче огромной суммы денег.
Но зачем?
Я копалась дальше в бумагах. И нашла ответ. Маленькая белая квитанция из частного медицинского центра с экзотическим названием «Феникс». Оплата за годовую программу реабилитации. Сумма была астрономической. И имя пациента… Лариса Андреевна Волкова. А рядом с квитанцией лежала фотография, совсем свежая, глянцевая.
На ней были все четверо. Счастливый Олег, гордая Валентина Петровна, улыбающийся Никита… и та самая женщина из альбома, Лариса. Похудевшая, с уставшими, но полными надежды глазами. Они стояли на фоне входа в тот самый центр «Феникс». А на обороте каллиграфическим почерком Валентины Петровны было выведено: «Наше новое начало! Спасибо нашим спасителям, Олегу и Ане!»
Спасителям… Ане…
Меня затрясло. В голове все сложилось в одну чудовищную картину. Лариса — не подруга. Лариса — это и есть мать Никиты, бывшая жена Олега. Она не погибла. Она была жива. И у нее были серьезные проблемы, из-за которых понадобилась дорогая реабилитация. А вся эта история с переездом, с продажей квартиры — это была лишь операция по спасению Ларисы. Операция, которую оплатила я. Моими деньгами, моим домом, моим будущим. Без моего ведома.
Я сидела на полу посреди чужой комнаты, держа в руках доказательства грандиозного обмана. Я слышала, как внизу скрипнула входная дверь. Они вернулись. Я медленно поднялась, взяла папку с документами и фотографию и спустилась вниз.
Они стояли в прихожей, смеясь и что-то обсуждая. Увидев меня, они замолчали. Я молча прошла в гостиную, положила документы и фото на кофейный столик. И села в кресло.
— Ужин в ресторане был вкусным? — спросила я тихо, но мой голос прозвенел в наступившей тишине. — Отметили «новое начало»?
Олег побледнел. Валентина Петровна замерла с полуснятым пальто. Никита опустил глаза.
— Аня… я все объясню, — начал Олег, делая шаг ко мне.
— Не надо, — прервала я его. Мой голос был спокойным, почти безжизненным. — Я, кажется, уже все поняла. Лучше ты мне объясни, Олег, какое именно «новое начало» мы с тобой оплачиваем? И почему на фотографии с вашей «спасительницей» у меня такое странное чувство, будто я ее впервые вижу?
Тишина, повисшая в гостиной, была такой плотной, что ее, казалось, можно было резать ножом. Олег смотрел на меня умоляющими глазами, Валентина Петровна — с плохо скрываемой ненавистью, а Никита просто стоял, вжав голову в плечи.
— Аня, прости, — наконец выдавил Олег. Голос его дрожал. — Я должен был тебе все рассказать. Я виноват. Да, Лариса жива. Она мать Никиты. Много лет назад у нее начались… серьезные проблемы. С образом жизни. Я долго боролся за нее, но все было бесполезно. В итоге я получил полную опеку над сыном, и мы всем сказали, что она погибла. Так было проще. Для Никиты, для всех…
Он говорил, а я смотрела на него и не узнавала. Где тот сильный, уверенный в себе мужчина, за которого я выходила замуж? Передо мной стоял жалкий, испуганный лжец.
— Проще? — переспросила я. — Тебе было проще построить новую жизнь на лжи? Жениться на мне, зная, что вся твоя история — фальшивка?
— Я люблю тебя, Аня! — воскликнул он. — Я не хотел тебя терять! Я боялся, что ты не поймешь. А недавно появился шанс… шанс ее вылечить. В очень хорошей, но безумно дорогой клинике. У меня не было таких денег. У мамы тоже. Единственный выход был — продать ее квартиру и переехать к нам. Я хотел рассказать тебе, честно! Просто ждал подходящего момента…
В этот момент в разговор вмешалась Валентина Петровна. Ее лицо исказила злоба.
— Момента он ждал! А ты, — она ткнула в меня пальцем, — своего дождалась? Нос свой сунула, куда не просят! Все испортила! Мы спасали человека, мать моего внука, а ты тут со своими подозрениями! Эгоистка!
И тут произошло то, что окончательно разрушило остатки моего мира. Валентина Петровна, в пылу своей ненависти, выпалила фразу, которая стала последним гвоздем в крышку гроба нашего брака.
— Он всегда ее любил! И сейчас любит! — закричала она, глядя то на меня, то на сына. — Все это он делает только для того, чтобы ее вернуть! Чтобы снова быть с ней, когда она станет «нормальной»! А ты… ты была просто удобным вариантом! Перевалочным пунктом!
Олег замер. Он хотел что-то крикнуть, возразить, но не смог. Он просто посмотрел на меня, и в его глазах я увидела приговор. Он не опроверг слова матери. Потому что это была правда. Вся его забота, вся его любовь ко мне, наш дом, наши пять лет — все это было лишь частью его долгого и хитроумного плана по возвращению своей бывшей жены. Я была не целью. Я была ресурсом. Банком, спонсором, удобной и ничего не подозревающей женщиной, которая обеспечит тыл, пока он решает свои настоящие семейные проблемы.
Я не стала кричать. Не стала плакать. Внутри меня что-то выгорело дотла, оставив после себя только холодный, звенящий пепел. Я молча встала, прошла мимо них, оцепеневших, и поднялась в нашу спальню. В нашу бывшую спальню. Механически достала с верхней полки шкафа дорожную сумку и начала бросать в нее свои вещи. Зубную щетку, пару футболок, джинсы, белье. Я не думала, что беру и куда поеду. Я просто знала, что не могу оставаться в этом доме ни одной лишней минуты.
Каждая вещь в этой комнате кричала об обмане. Вот кровать, на которой он обнимал меня и лгал. Вот туалетный столик, который он подарил мне на годовщину, говоря о нашем «общем будущем». Вот окно, из которого мы вместе смотрели на звезды и мечтали о детях. Все это было фальшивкой. Декорацией в чужом спектакле, где мне отвели роль второго плана.
Я спустилась вниз с сумкой в руке. Они все так и стояли в гостиной. Олег бросился ко мне.
— Аня, постой! Не уходи! Давай поговорим! Мы все решим!
Я посмотрела на него. И впервые за все годы не почувствовала ничего. Ни любви, ни жалости, ни даже ненависти. Пустота.
— Мы уже все решили, Олег, — сказала я тихо. — Точнее, ты все решил. Много лет назад. Живите счастливо. В моем доме.
Я надела куртку, открыла дверь и вышла в холодную сентябрьскую ночь. Дождь уже перестал, и в воздухе пахло мокрой землей и прелыми листьями. Я сделала шаг, потом еще один, уходя все дальше от красивого дома, который оказался всего лишь красивой клеткой. Я не оглянулась.
Я не знаю, что было дальше. Вернулась ли его Лариса, стали ли они снова «настоящей семьей». Мне это уже было неважно. Я пожила несколько недель у подруги, потом сняла маленькую квартирку на окраине города. Подала на развод и раздел имущества. Олег не спорил. Кажется, он даже испытал облегчение. Я оставила ему дом, эту грандиозную декорацию его лжи. Себе я забрала только одно — право начать свою жизнь с чистого листа. С правды.
Иногда, засыпая в своей крошечной, но честной комнате, я думаю о том, что предательство не всегда выглядит как удар в спину. Иногда оно приходит с улыбкой, с букетом цветов и со словами: «Места у нас много… Я хочу сделать тебя счастливой». И самое страшное — ты веришь. Веришь до самого конца. Но теперь я знаю, что настоящий дом — это не стены, а доверие. А когда доверие разрушено, не спасет ни самый дорогой ремонт, ни самый красивый вид из окна. Остается только уйти, чтобы построить что-то новое. Что-то свое. По-настоящему.