Треугольник перепрошился в трилистник
Марья взяла Свята за руку с такой хваткой, словно он был её якорем в ночном воздушном океане.
Они слегка присели, синхронно оттолкнулись от крыльца и взмыли, аж старые доски хрустнули. И сразу же набрали большую высоту, оставив внизу груз страстей и изматывающую игру в кошки-мышки.
Белые рёбра Дивногорья
… Дивногорье лежало под ними, как драгоценная мозаика на бархате ночи и одновременно как громадный заживший шрам на теле планеты.
Этот клочок воронежской земли всегда был белой вороной. Лобным местом, где меловой период оголил свои кости, вывернув наизнанку белоснежные рёбра холмов. Эти возвышенности некогда вздыбились в великом геологическом смятении и застыли могучими мускулами земли, напрягшимися под зелёным бархатом долин, да так и окаменели в этом усилии.
Страшный оскал древних карьеров, словно пытавшийся отпугнуть добытчиков мела с их варварскими взрывами, за последнее тысячелетие смягчился, превратившись в загадочную улыбку планеты. Эти белые зубы теперь не уродовали пейзаж, а открывали его костяной остов, его сокровенную дружелюбную суть.
А реки – Дон тихий и тишайшая Сосна – эти синеглазые брат с сестрой, две жилы, две артерии, по-прежнему питали всю эту благодать своими живительными струями. К ним как к источнику жизни тянулись ивняки и дубравы – зелёные лечебные повязки на старых ранах-карьерах.
Давно исчезли стальные и бетонные змеи железнодорожных путей и автобанов, уступив место чистому, нетронутому полотну земли. Но никуда не делись тропы, выбитые сотнями тысяч ног паломников красоты. Туристы преданно любили эти места, где легко читалась история земли.
Ветер, великий художник-абстракционист, рисовал своими пальцами узоры на песке, плутал в высоких травах и гулял в полный рост, гоня перед собой пыль и шепча вечные, никому не понятные, но чарующие песни.
В ложбинах и на склонах были горстями разбросаны пряничные домики, образующие экопоселения. Их крыши были живыми, дышащими садами, стены – увиты виноградом и глициниями, чьи соцветия, словно фиолетовые и белые облака, цеплялись за резные карнизы и наличники. От каждого домика струились в прохладный ночной воздух ароматы окроплённых росой яблонь и груш. Функциональность и красота заключили здесь крепкий союз.
Жизнь тут текла не по рельсам и асфальту, а по зелёным коридорам-тропам, соединяющим эти уютные гнёздышки. Воды двух рек зеркально отражали неторопливые парусные лодки и величавые стаи лебедей.
Белые меловые дивы и холмы, давно позабывшие о промышленной добыче, были увенчаны рощицами и цветниками. Они зеленоглазо смотрели в звёздную высь, как страстотерпцы, на чьих натруженных плечах разместили свои райские сады счастливые люди.
Это уже был не просто ландшафт, а живой, дышащий организм, гармоничный и завершённый, где каждый элемент – от гигантского мелового утёса до крошечного цветка в палисаднике – обрёл своё единственно верное место в великой поэме под названием Земля.
Три всевидящих старца
Там, где меловой утёс поднимался над слиянием двух рек, утонул в зарослях древний монастырь, похожий на дивный цветок, выросший из скалы. Его вечно белые стены, веками впитывавшие молитвы, светились изнутри тихим, молочным теплом.
В них, тех стенах, обрели покой три старца, последние стражи этой благоговейной тишины. Они были до того вневременными, что казалось: их бороды – это спутанные корни вековых дубов, а лица испещрены не морщинами, а следами прожитых столетий. Они уже не двигались, а пребывали в неподвижной молитве, как три горные вершины.
И от их безмолвной, непрестанной беседы с Богом над монастырём стояло зарево. Оно не слепило глаза, а лилось на окрестные холмы и сады мягким сиянием, а по ночам смешивалось с алмазной пылью Млечного Пути. Казалось, сама галактика ненадолго опускалась сюда, чтобы напиться благодати. И пряничные домики в долинах спали под этим светом спокойным, безмятежным сном, зная, что три добрых сердца бьются за них, отмеряя вечность.
Когда Марья и Романов, словно два ночных караульных, опустились на замшелые ступени, ведущие в молельню, они не сразу поняли, что это за шесть таинственных огоньков светятся в тёплом полумраке храма, пахнущем ладаном, влажным камнем, прелой листвой и временем.
Это светились три пары глаз.
Внезапно Марья, сердцем узнав их, побежала туда и весело, по-девичьи, поприветствовала:
– Милые старцы, доброй вам ночи. Не осерчаете на поздних паломников за то, что потревожили ваш покой?
Сидевшие в благодатной тьме люди зашевелились. Романов, без лишних церемоний, подал каждому руку – крепкую, царскую – и одного за другим поставил их на ноги, чтобы разглядеть получше.
Их ветхость была ужасающей. Три старца в углу храма походили на высохшие корни, которые проросли сквозь каменные плиты и стали частью фундамента. А лики их были картами страданий.
Марья расплакалась от щемящей жалости, от понимания, до какого предела может дойти человеческая плоть во имя веры.
Один из монахов был худенький, низенький, сгорбленный под тяжестью лет, в подряснике – штопаном-перештопаном, с пожелтевшей, как пергамент, бородой, но весь излучавший какую-то детскую, светло-радостную энергию. Второй – белый, как лунь здоровяк в просторном хитоне, благостный и умиротворённый. А третий, под два метра ростом, настоящий богатырь с бородищей веером, выглядел как гора, завернутая в хламиду.
– Матушка государыня, я Пафнутий, – проговорил средний, шамкая и шепелявя от старости. – А это Зосима и Амвросий. Мы минуты считали, вас ожидаючи. Милости просим в нашу убогую трапезную. Самоварчик раздуем, беседу чаем украсим.
– Любезные старцы, мы пришли не для угощения, а чтобы ваши просьбы услышать. Помощь оказать... – сказала Марья, смотря на их бедность с болью в сердце.
– Нам ничего не нужно, – быстро ответил беззубый великан Амвросий.
– Тогда побеседуем за чаем. Но царь-батюшка Святослав Владимирович сам займётся ужином. А мы посидим да поокаем.
Когда все разместились на шатких табуретах в маленькой, закопчённой трапезной-кухоньке, там уже вовсю пел свою песню допотопный, латунный, весь во вмятинах и щербинах, но оттого не менее душевный самовар. Из еды у старцев были лишь сухие опресноки, которые они макали в липовый чай без сахара и затем медленно мяли голыми дёснами, ибо зубов у них почти не осталось.
Марья, не в силах сдержать жалость, снова расплакалась. И пока Святослав извлекал из воздуха яблочный пирог, она молча, с бесконечной нежностью, по очереди возлагала руки на каждую седую, исстрадавшуюся голову и шептала короткую, но сильную молитву. Когда отняла ладони от макушки последнего, случилось чудо: каждый из них скинул с плеч полжизни, а их рты, раскрывшиеся от изумления, были полны крепких, молодых, белых зубов.
Государыня передала старикам большую часть своих сил. Почти насильственно влила жизни в готовые рассыпаться сосуды.
Старцы, оторопев, уставились друг на друга непонимающими, полными священного ужаса и восторга глазами. Они тыкали пальцами в свои разгладившиеся щёки, осматривали сильные руки, упругие икры, ощупывали налившиеся плечи. И смеялись – громко, по-молодому, от всей души.
– И ничего-то больше не боли-и-и-ит! – ликующе выкрикнул Пафнутий. – Шибко быстро ты нас омолодила, государыня! Глядишь, нам и медку захочется! И ушицы из лещика, и яблочек с ветки!
Их смех прозвучал дико и радостно, как крик новорождённых. Это было чудотворение, добытое яростной, отчаянной волей Марьи к добру.
Чаепитие для иноков впервые за много лет стало настоящей трапезой, где они снова смогли почувствовать вкус пищи, а не просто проглатывать её как топливо.
– Святослав Владимирович вам к утру кадку мёда подгонит! Лучшего! – пообещала Марья. – А яблочек местное население само принесёт, только мысленно мигните. Вы же отказывались от помощи всё это время, верно? Потому что стеснялись сказать, что нечем кусать и жевать. Мы вам оставим на первое время скатерть-самобранку, её хватит дней на семь. Кругом сады ломятся от фруктов, плоды сами в рот просятся. Выходите в люди, несите им свет вашей мудрости и святости, заодно и дарами земли побалуетесь, бесценные наши молитвенники.
– А ещё я пришлю вам портных, – деловито добавил царь. – Они снимут с вас мерки и соорудят добротную одежду и функциональную обувь, чтобы вы по миру в чём попало не ходили. А столяры обошьют стены тёсом, утеплят их и кой-какую мебелишку установят. Чтобы вы не на холодном полу спали, на жидких своих тюфяках, а на кроватях.
Они чаёвничали и беседовали о вечном до первых петухов. Старцы, помолодевшие и окрылённые, благословили гостей на великое дело – обоживание миров. И, как бы между прочим, предсказали, что первая вылазка в параллельные миры состоится ровно через двадцать пять лет. Уверили: в ту легендарную экспедицию отправятся двое мужчин и женщина. Рейд будет успешным. Обещали молиться за отважных первопроходцев неусыпно, денно и нощно. И их провозвестие о параллельных мирах прозвучало как суровая констатация факта. Как приказ.
Анализ поведения царей под чабрецовый чай
Ночь на излёте источала сладковатый аромат обступивших монастырь клёнов и ясеней и вянущего на корню чабреца, густо облепившего меловой каньон. В крошечной, закопчённой трапезной пахло тлением древесины, сухими травами и вечностью.
Марья сидела на чурбаке напротив Пафнутия. После омоложения лицо его, ещё хранившее следы столетий, проступавших сквозь новую розовую кожу, светилось изнутри.
– Брат Пафнутий, – произнесла Марья, глядя на языки пламени в печурке. –Тварный мир миллионы лет стенал и мучился, как писал апостол. А ради чего? Какой у всего этого… конечный смысл? Неужели просто, чтобы мы, люди, перестали грешить? Не думаешь ли ты, что замысел был гораздо шире и всеохватнее?
Старец не поднял глаз, его пальцы медленно перебирали сучковатые узлы на посохе.
– Грех – это болезнь, дитя моё, – прошелестел его голос. – А разве цель любого лекаря – лишь убрать симптомы? Цель – чтобы больной ожил, встал и пошёл. И прямиком в дом Отчий.
Он помолчал, давая словам просочиться в сердца слушателей.
– Ты помнишь, милая, что сказано у пророка Исайи? О волке и агнце?
– «Волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком... и малое дитя будет водить их... И не будут делать зла и вреда…» – охотно продекламировала Марья.
– Ну вот, – кивнул Пафнутий. – Это не про зверинцу райскую. Это про саму тварь. Про камни, про воду, про звёзды. Всё оно, всё было искажено непослушанием нашим, человеческим! По всему миру эта трещина прошла. И стон стоял от ядра земного до края галактик. Теперь прекратился. Сама природа земная, искажённая грехом, вернулась к изначальной гармонии. Это была не метафора Исайи, а обещание преображения материи: «Ибо вот, Я творю новое небо и новую землю, и прежние уже не будут воспоминаемы и не придут на сердце».
Он снова помолчал.
– Как видишь, цель… – не просто ремонт, а новое творение. Старая, тленная вселенная должна быть преображена в нетленную, подобно тому как гусеница преображается в бабочку.
Он поднял на неё глаза, и в них плескалась любовь брата к сестре.
– Цель – чтобы та трещина окончательно зажила. Чтобы не только конкретный грешник прощён был, а чтобы вся тварь, вся вселенная, исцелилась. И чтоб вернулась к Отцу. Чтобы агнец не боялся волка не потому, что волк сыт, а потому, что сама природа их – одна на всех – любовью стала. И чтоб смертью больше нигде не пахло.
– То есть, чтобы весь тварный мир одухотворился? – уточнила Марья.
– Не совсем, – качнул головой старец. – Дух изначально у всякой твари был и есть. Это дыхание Божие, которым Он овеял мир, когда создавал его. Но большая часть тварного мира за пределами Земли до сих пор пребывает в духовной спячке, в тлении. Цель – пробудить. Преобразить. Чтобы не дух в камне проснулся, а чтобы сам камень стал как хрусталь прозрачный перед славой Божией. Чтобы всё творение стало прозрачным домом, а не тёмной мрачной клетью. Чтобы «Бог стал всё во всём».
Марья смотрела на него, зачарованная.
– Христос… Он же альфа и омега.
– Именно так, – лицо старца озарила улыбка. – Он – первообраз. В Нём и человек, и ангел, и закон тяготения, и песня соловья. Всё в Нём собрано, Им держится и к Нему же, как в гавань, возвращается. Вся история мира – это история возвращения блудного сына домой. Однако сын этот – не только человек. Это… – всё! Апостол говорил, что «тварь с надеждою ожидает, что освобождена будет от рабства тлению». Что исчезнет разрыв между Творцом и творением, что произойдёт «одухотворение» в смысле пронизанности божественной жизнью.
– Ага, а человек – это связующее звено, микрокосм. Наше исцеление влечёт за собой исцеление макрокосма? Так? – снова уточнила Марья, горя глазами и душой.
– Да, миленькая. Ты всё делаешь по Богу, милая, не сомневайся! Господь прямо Бога указал на одухотворение мироздания – то есть, на освобождение его от законов тления и смерти. А теперь поройся в памяти и прочитай главное послание миру Иоанна Богослова.
И Марья оттараторила, как отличница у доски:
– Откровение, 21:1-5. «И увидел я новое небо и новую землю... И я, Иоанн, услышал громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Господь будет обитать с ними... И отрёт Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже... се, творю всё новое». Всё верно, брат Пафнутий?
– В общих чертах да, государыня. Кульминацией вселенской мистерии должно стать «обожение», теосис, в масштабах всего мироздания. Не растворение в Божестве, а бытие в единении с Ним, где «Бог будет всё во всём». Небо сойдёт на землю, духовное и материальное окончательно соединяются в брачном пире.
Всё творение: небо и земля, ангелы и люди, волки и ягнята – будут приведены к гармонии и единству, примирению и умиротворению –исключительно через Христа, посредника между Богом и человеком. Христос есть начало и конец. Таково откровение о том, что всё творение, пройдя через горнило смерти и воскресения, будет пронизано, преображено и исполнено нетварной энергией и славой Божией.
– Исайя всё это провидел! – с дрожью и благоговением в голосе воскликнула Марья. – Не только Пришествие, но и конец, он же начало! Как же космически одиноко было исполину духа в те дремуче бездуховные времена… Ведь его пророчества были разгаданы только спустя века после вочеловечивания Богосына.
– Да, дитя, Исайя был самым одиноким и самым пламенным из провозвестников, – кивнул Пафнутий. – Он не только предвидел рождение Младенца. Он увидел финал. Тот самый брак Христа, где невеста – это всё обновлённое творение. Он видел, как сшиваются края разорванной ткани бытия. Имя Христа пророк не назвал, но суть Его, великую цель прочёл как открытую книгу. Мы все, дитятко, – буквицы в той книге. И конец её удивительно прекрасен.
Старец замолк. Тишина в трапезной установилась плотная, звучная, словно кристалл, в который вот-вот ударит молот.
После продолжительной паузы Пафнутий перекрестился и сказал:
– Благодарю Тебя, Господи, за встречу с Марьюшкой. За разговор ветхой, умудрённой Вечности и непреходяще юной, дерзкой Весны, взявшей на себя крест ответственности за всё мироздание.
Он кряхтя, встал на колени и поклонился Марье. И она тут же с плачем опустилась на колени и обняла старца.
– Бедняжечка, – шепнул он царице. – Ты не зря страдала тысячу лет! Плоды тех испытаний – преображённое человечество и главный из них, которого ты сегодня привела к нам.
Они поднялись, помогая друг другу. И тут уже заговорил Амвросий.
Подвиг Романова подтверждён авторитетами
Царь стоял у порога, отвернувшись. Его спина казалась напряжённым луком, а взгляд, устремлённый в ночь, – острой стрелой. Он прослушал разговор Марьи со старцем, и каждое слово о любви и свете обжигало его, как упрёк.
Его жертва, его тысячелетнее крестоношение оставались непризнанными – чудачеством или, что хуже, проявлением гордыни.
Это была глубокая рана в душе Романова – не просто мука, а экзистенциальное одиночество под тяжестью креста, который никто, кроме него, не видел и не мог вместить в своё сознание. Ему нужен был не просто сочувствующий, а свидетель, чей взгляд способен был признать и освятить масштаб его жертвы.
Изъеденному обидами Романову нужно было новое скальное основание, чтобы понять, что он – не одинокая гора, а часть великого хребта.
Молчаливый Амвросий-великан завозился на своём тюфяке, на который присел отдохнуть после чая с яблочным пирогом. Вкус этого лакомства он давно забыл, но ферменты в его железах для расщепления вкусняшки оставались, потому что в детстве мама баловала его шарлотками.
Он напружинился и встал. Подошёл к Святославу. Тяжёлая, костлявая рука легла на плечо царя. В ней ощущалось спокойствие скалы. Он развернул Романова к себе – непререкаемо властно.
– Чадо, – голос старца был низким, как гул подземной реки. – Ты носишь в себе не камень, а целую гору. И дышишь, как будто твои трахеи и лёгкие – из свинца.
Романов хотел дёрнуться, отшутиться, оскалиться – сделать что угодно, лишь бы отгородиться от этого всепроникающего взгляда. Но не смог. Взор старца был стенобитным.
– Тебе кажется, что твой крест – никому не видим, – продолжал Амвросий. – Что страдание твоё напрасно. Что жертва, о которой не знают, тщетна. Но это не так. Самые тяжкие кресты – всегда невидимы. Их носят не на плечах, а на духе. И Господь взвешивает их не на весах людского мнения, а на Своих весах, где в одной чаше – вся тяжесть мироздания, а в другой – одна-единственная, добровольная слеза во тьме.
Романов замер, не в силах вымолвить ни слова. Всё его нутро, всё, что он столетиями прятал за колкостями и оскалом, было сейчас вывернуто наизнанку и изучалось этим пристальным взглядом.
– Ты вызвался очистить родовое древо… – старец покачал головой, и в его глазах Свят прочитал понимание. – Все видят цветы на ветвях. Но никому нет дела до корня, который ворочает пласты, пьёт горечь глубин и держит на себе всю тяжесть ствола и кроны. Ты вызвался быть корнем, чадо. А он всегда в темноте. Ему не достаётся солнца. Его удел – держать махину на себе.
Он положил свою ладонь на грудь Романова, прямо на область сердца.
– Но ты держишь. Не ради славы и благодарности. А ради той окончательной чистоты, которая в конце. Ты несёшь не свой, ты несешь – их! – грех. Которые грабили и убивали, ненавидели и презирали. Их боль. Их вину. Как Христос понёс крест не Свой, а наш. И в этом – твоё подобие Ему. В этом – высшая тайна твоего пути, которую не всякий праведник осилил бы.
Слёзы, жгучие и яростные, которые он не позволял себе на людях, выступили на глазах Романова. Они текли не от жалости к себе, а от облегчения – наконец-то назвали его крест по имени.
– Перестань оскаливаться, воин, – тихо попросил Амвросий. – Твой бой окончен. Ты выстоял. Теперь… теперь тебя ждёт не забвение в тени, а участь основателя Царствия. Тот, кто вынес всю грязь из подвалов и отмыл их, – только он и может заложить чистый фундамент. Она, – старец кивнул в сторону Марьи, – возводит скинию. Но фундамент – на тебе. А без него всё рухнет.
Он убрал руку, и на груди Романова осталось ощущение печати – тяжёлой, но освобождающей.
– Иди дальше. И неси свой крест уже не как проклятие, а как знамя. Ты – не изгой. Ты – тайный столп, на котором всё держится. Бог видит это во всей полноте. Но сейчас… вижу и я. А Марья всегда видела...
Романов выпрямился. Усмешка стёрлась с его лица, уступив место суровой, но ясной печали. Он кивнул, не в силах выговорить «спасибо». А того и не требовалось. Всё было сказано.
Он услышал не просто доброе слово. Он получил санкцию небес на свою жертву. И это было сильнее любой земной награды.
Три струны лютни
Марья сидела рядом с Пафнутием рука в руке и с обожанием смотрела на Свята. Улыбнулась и резюмировла:
– Наши братцы Пафнутий-пророк и Амвросий-исповедник высказались А что же Зосима?
Она подошла к смиренному молчуну и подала ему руку. Тот послушно встал с камня, покрытого ряднушкой.
– У тебя ведь, Зосима, есть что сказать о любовном треугольнике, в котором завязли правители. Уверена, ты молвишь слово, которое не судит, а объемлет. Не разводит по углам, а открывает высший замысел в неразрешимом узле. Давай, к трибуне! И пусть твоя речь станет бальзамом на раны нас троих.
...Ночь уже сдавала позиции, уступив напористой перламутровой полосе зари. Даже самовар, который долго и весело кипел, теперь лишь изредка вздыхал паром, устав от мудрёной беседы.
Зосима, после омоложения молодцевато распрямивший согбенную спину и оказавшийся вполне себе статным мужчиной, не утратил неторопливую уверенность горного ручья, который знает свой путь к морю.
Его глаза цвета выцветшей листвы глядели на Марью и Святослава взором не судьи, а садовника, осматривающего разные, но бесценные растения на своём наделе.
– Матушка государыня! Владыко Андрей Андреевич не раз предлагал нам омоложение. Но мы, три старых дурня, ослеплённые гордыней, красовались друг перед другом аскезой и отклоняли его помощь. А ты не спросила нашего согласия. Ты отнеслась к нам как как мать к неразумным чадам. Ведь мама всегда лучше знает, что надо её малым детям. И теперь я вижу, как же мы были неправы. Все боли отлетели, моя спина разогнулась, суставы не вопят, мышцы судорогой не скручивает! Слава Богу, что прислал тебя к нам этой ночью. Значит, мы достойно прошли наши голгофы.
И он поцеловал край Марьиного свитера.
Она обняла старика и засмеялась:
– Это вам спасибо, что приняли помощь, а не прогнали в ночь.
– Могло быть и так, если бы нас не вёл Господь. Мы никогда не осуждали ваш любовный треугольник, Марьюшка. Видели в нём издержки верховной власти, только и всего! Но теперь пришло иное понимание: так было надо! И всё, что вы вынесли, все ваши страдания были теми же голгофами.
Его голос звучал монотонно и даже сонно. Наступал час, когда монахи после ночных бдений укладывались спать. Но Зосима мужественно сопротивлялся сонливости. Он перевёл свой кроткий взгляд с Марьи на Святослава.
– Ты, воин, – он кивнул Романову, – видел в Огневе соперника, похитителя. А ты, дева, – его взгляд коснулся Марьи, – стояла перед выбором, раздиравшим сердце. А ты, отсутствующий здесь Андрей Андреевич, но слышащий каждое наше слово, – Зосима посмотрел в пустой угол, будто видел его там, – и вовсе видел в Святославе Владимировиче угрозу своей жизни и миссии.
Он помолчал, давая им ощутить тяжесть их крестов.
– А теперь закройте глаза и послушайте песнь. Она о трёх струнах одной лютни. О трёх красках, которой пишут одну икону. О трёх путях, что ведут к одной вершине.
Романов нахмурился, но уже без привычной ярости, а с глубочайшим вниманием.
Зосима сложил свои иссохшие ладони вместе, соединяя невидимые нити.
– Вы думаете, Бог, заводя эти часы, перепутал шестерёнки? Что он поставил вас друг другу поперёк горла? О, нет. Он поставил вас – друг для друга. Чтобы сталь закалялась в огне и охлаждалась водой. Чтобы огонь направлялся сталью. Чтобы вода обретала форму от стали и тепло от огня. Этот узел нельзя разрубить, распутать. Его можно только… принять. Как три лика одной любви. Как три имени одной судьбы. Ты, Святослав, даёшь ей силу. Андрей – пристанище. А Марья… а она даёт вам обоим душу. Без неё вы оба – лишь функции: меч и сосуд. А без вас она – стихия без русла и направления.
Старец вздохнул.
– Не боритесь больше. Перестаньте делить её сердце, как добычу. Ваша битва – не за обладание, а за то, каким каждый из вас предстанет в её любви. В этой битве нет проигравших. Ибо возвышая себя ради неё, вы опускаете себя для вечности.
Зосима сделал шаг назад. Его фигура стала теряться в предрассветном сумраке.
– Ваш треугольник – не клетка. Это – храм. Романов – фундамент, Огнев –стены, а Марья – купол, венчающий всё это строение, и та птица, что поёт под этим куполом. Не разрушайте его враждой. Научитесь, наконец, стоять в нём вместе. И тогда вы поймёте, что были не соперниками, а со-зиждителями.
Старец устал и замолчал. В наступившей тишине его слова висели в воздухе, как благословение. Они не снимали боли, не отменяли сложности. Но они меняли её вкус. С горького – на очищающий. Они превращали трагедию в высокую трагедию, где каждый участник – не жертва, а герой, несущий свою часть общего креста к общему воскресению.
Марья встрепенулась, поклонилась:
– Братец Зосимушка, ты налил на раны целое ведро лечебного бальзама. Спасибо! Значит, наш треугольник созрел именно как духовный конструкт. Тела и души уже переросли этот формат, где выступали как враги. Зато теперь, в духе, они...
–...Они стали тремя столпами единого престола, – заключил Зосима. – Тремя китами, на спинах которых покоится новый мир.
– Зосима, благодарочка тебе за столь поэтичный анализ. Я, мать тридцати семи детей, знаю, что такое запредельное торможение от недосыпа и усталости. Ты можешь идти спать, братец Зосимушка.
Когда тот ушёл в свою келью, Амвросий сказал:
– Матушка государыня, я согласен с братом Зосимой. Формат «любовного треугольника» – это язык души и плоти, язык ревности, раздела и боли. Но когда дух вызревает, геометрия меняется. Это уже не треугольник, стягивающий всё к борьбе за центр. Это – трилистник. Где каждый лист – отделён и совершенен сам в себе, но питается от одного корня. Где стебель – общий, и он устремлён ввысь.
– Не разрушайте же его враждой, – подключился Пафнутий. – Научитесь стоять в нём вместе. Ваш земной треугольник, где вы были врагами, –исчерпан. Он был школой, горнилом. Но ныне, в духе, вы – не борцы за любовь. Вы – сама любовь, явленная в трёх ликах. Три свечи, зажжённые от одной лампады. И свет ваш, сливаясь, становится одним сиянием, перед которым меркнут старый мир. В этой новой формуле – полная трансформация. От борьбы за обладание – к со-творчеству. От формата «любовного треугольника» – к формату «святой триады», где единство не упраздняет личность, а питает её, и где любовь не делится, а умножается. Это откровение о высшем замысле, где каждая рана оборачивается украшением.
Перекодированная любовь – снова в законе
Когда Романов с Марьей прощались у трейлера, небо на горизонте уже окрасилось робким лампадным светом.
– Марья, я написал своим людям, и завтра с утра они отведут твою съёмочную группу на экскурсию по Дивногорью. Чтобы ты отоспалась, ладно?
– Спасибо.
Он обнял её, прижал к своей могучей груди, замершей в ожидании. И прошептал так, что слова опьянили её:
– Веришь ли, я вынашивал план два года подряд устраивать нам с тобой «подсобку с кушеткой». Назло Андрею, чтобы доставлять ему ровно ту же боль, какую он доставлял мне когда-то своими «посиделками» в читалке. Но сегодня я понял: это будет тупик. Пустой, никчёмный выхлоп! Ты сегодня меня перепрошила. Я простил! И его, и тебя. Тем более, что твоей-то вины и не было. И именно потому, что простил – ты вернёшься ко мне навсегда. Услышала меня, Марья?
– Услышала, – заплетающимся от усталости языком пролепетала она, едва не засыпая у него на плече. – Святик, хочу, чтобы ты во сне меня целовал.
Он улыбнулся и прошептал ей в ухо, и его слова смешались с утренним ветерком:
– Буду! Люблю тебя, вечная моя голубка-странница. Хочешь новость?
– Ага.
– Я выторговал тебя у Андрея на весь срок съёмок. Ты официально – моя жена. Поэтому – да, буду целовать тебя на законных основаниях.
И он пропал, растворился в наступающем утре.
А Марья, не в силах более бороться с объявшей её сладкой истомой, побрела в домик на колёсах, рухнула, не раздеваясь, на постель и провалилась в сон, где в одну кашу смешались белые меловые дивы, сияние монастырского зарева и твёрдое, знакомое до боли плечо Свята.
Продолжение следует.
Подпишись – и случится что-то прекрасное.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская