Продолжение. Начало здесь:
Олег сделал несколько медленных глотков чая, словно время тянул. Смущенно покосился на дочь, и махнул рукой:
– Что уж там, расскажу, как есть... Хоть и стыдно.
В тот год к нам в лагерь приезжали ребята такого же, как наш, Штаба. Только из другого города. Десять человек. И вышло так, что от автобуса они шли к лагерю через лес. А мы решили их встретить. С сюрпризом! Наделали головных уборов из перьев, как у индейцев, лица раскрасили белыми и красными полосами. И устроили «засаду» в лесу.
Потом выскочили, улюлюкая, окружили гостей. Отняли вещи – чтобы самим донести. Ну и я, как индейский вождь, с самыми большими перьями в волосах, выступил вперёд. Объявил всех пленниками племени и предложил следовать к нашим вигвамам... Ну, к шатрам, то есть.
На самом деле «вигвам» один был всего – мы в лесу поставили такую туристическую палатку... в виде конуса. А рядом – костёр, на котором жарились сосиски и хлеб, висело ведро с компотом. В общем, решили новым знакомым такой своеобразный пикник устроить. Только мы не знали, что Васькина мама дочь как раз с ними в лагерь и отправила. Как проводника – у них дача рядом с лагерем была, и Васька, хоть и маленькая, все тропки в этом лесочке знала.
Наше шуточное нападение всерьёз перепугало пятилетнюю малявку, и она взяла да сбежала. Деранула в лес, только ветки затрещали. Уж мы её и звали, и уговаривали... как в воду канула. Ну а ребенок же. Лес, хоть и маленький, но лес же. Что будет, если заблудится?
– Ох... – Вика прониклась и даже рот ладошкой в волнении прикрыла. – И как же вы ее нашли?
Олег смущенно потер пальцем переносицу. Но – из песни слова не выкинешь:
– Как-как... Обидел я её очень. Не то что бы обманул, но... Ну, может и обманул. Чего уж тут. В общем, я подозревал, что она где-то рядом крутится. И давно поняла, что нападение было игрой. Только малыши, они же такие... играют тоже всерьёз. И выйти ей не дает упрямство и эта самая игра. И чувствует она себя отважным разведчиком в тылу врага. А в такое дело можно играть ой, как долго...
Но ей – игра, а нам что делать? И я решил подыграть. Громко сказал, что смелая скво... это девочка, значит, Вик. У индейцев так говорят. В общем, что смелая бледнолицая скво доказала, что умеет скрываться. И наше племя это ценит. А если она ещё докажет свою храбрость и выйдет сюда, то вождь, я то есть, объявит её дочерью племени и своей лично. И вручит в честь этого свой головной убор.
Роскошный убор из перьев Ваське хотелось. Ну, какой бы пятилетий ребёнок отказался? А идти было страшно. И всё-таки она вышла. И Олег вдруг очень разозлился, глядя, как медленно загребая ногами, бредёт она к нему через высокую траву. Ему давно хотелось усесться у костра, взять в руки гитару, спеть что-нибудь душевное, пока жарятся сосиски. А не вот это вот все. Поэтому убор из перьев он Ваське отдал, когда подошла, но на голову нахлобучил очень неласково. А потом достал из кармана моток тонкой бечёвки да и привязал вредную малявку к себе, обхватив веревочной петлей вокруг туловища:
– Ну все, доча... Теперь фиг побегаешь.
Васька возмущенно распахнула глаза, дёрнулась в сторону... И тут же остановилась. Опустила голову. Щеки мелкой быстро наливались краснотой, а глаза, как предполагал Олег, слезами. Вокруг обидно смеялись, и он понял: именно этот смех остановил девчонку от попыток сбежать. Не хотела она быть забавой для этих больших ребят. Не хотела бестолково дергаться, как жук на ниточке. Молча пошла, куда повели. Молча села у костра. Молча отказалась от сосиски, мотнув головой.
Олег оставил ее в покое. Пусть посидит, придёт в себя. Переварит свою обиду. Малыши – они же такие, как погода весной. То солнышко, то дождик. Вернее, то смех, то слезы. Эмоции быстро их охватывают и быстро же забываются. Ничего, сейчас проголодается, и вкусные запахи заставят ее попросить еды. А там и мириться можно будет. Так что Олег взял гитару и совсем забыл о своей маленькой пленнице.
Когда он понял, что прошло уже больше получаса, а мелкой не слышно, то сначала не обеспокоился. Просто позвал:
– Вась? – и обернулся к девчонке.
Она понуро сидела за его спиной, низко опустив голову. По мокрым уже щекам бежали слёзы. Васька слизывала их.
И вот тут Олега прошил острый, как игла, страх. Говорят, маленькие от слез и заболеть могут. А она... сколько уже она вот так сидит? Не жалуется, не ревёт напоказ, не ищет, кто бы пожалел. А молча глотает слезы и старается не всхлипывать. Это же ужас для такого маленького человечка. И.… так не должно было быть! Он же такого совсем не хотел. Как теперь все исправить?
Олег решил, что прежде всего надо отвести малявку в сторону от костра. И умыть как-нибудь, успокоить. Если уж она так скрывала свои слезы, то и не надо, чтобы кто-то их видел. Поэтому он просто отложил гитару, потом поднял девчонку, потянув за руку, и, старательно удерживая в пальцах её вялую холодную ладошку, отвёл в сторону. У костра как раз над чем-то смеялись, и никто не обратил на них внимания.
Они отошли так, чтобы никто не видел. И Олег просто сел в траву. Потянул Ваську к себе.
– Слушай... Ну, я дурак. Прости, а? – Он говорил тихо и смотрел мимо Васькиного плеча. На какой-то листик, на котором сидела блестящая, как брошка, зелено-золотая бронзовка.
– Ты убежала, а я испугался, понимаешь? Очень. Ты же маленькая. Могла заблудиться, и как тогда? Я от страха уже разозлился на тебя, понимаешь? Ну и привязал. Но я не хотел обидеть. Это не всерьёз же.
Это ж как игра, Вась. Ну... вы во дворе в войнушку играете? В плен друг друга берете? Вот и я тебя – так же. И чтобы не потерялась, и как игра. Я не думал, что ты заплачешь. Ну... ты же теперь мой маленький храбрый индеец, да?
Он говорил и говорил и путался в словах, не зная, как сказать правильно. Как вообще положено говорить с такими вот – маленькими? Может, как-то иначе?..
Но, как оказалось, все он делал верно. И Васька в какой-то момент длинно, прерывисто выдохнула. И все так же молча протянула ему согнутый мизинец. Он понял:
– Мирись, мирись, мирись... И больше не дерись...
– Ты отвязал её? Потом? – Вика спросила это как-то напряжённо. И Олег кивнул:
– Конечно, отвязал. И она тут же убежала в сторону от костра, демонстрируя свою независимость. Но далеко не отходила, мелькала в кустах... а потом притащила мне свернутый кульком лопух, полный земляники. Засмущалась, сунула в руки. И, знаешь, я только в тот момент понял, что земляника пахнет летом. Ну, или лето – земляникой. И с того лета стал сушить земляничные листья, чтобы потом, зимой, добавлять в чай.
– В твой фирменный выздоровительный?
– Ага, в него. А я подарил ей ту бронзовку. И она её посадила на рубашку, словно это и вправду брошка.
– И вы с Васькой подружились?
– Нет... не тогда. До смены оставалась ещё пара дней, мы готовили лагерь. И я бы очень занят. А Васька играла сама с собой на детской площадке. Иногда мы с ней сталкивались, и она смущалась, смотрела в сторону. Я ее не трогал. И все ещё чувствовал себя виноватым, и.… ну, а зачем? Меня малыши так-то никогда особо не интересовали.
А потом ее сунули к нам в отряд, как к самым старшим и ответственным. И я вдруг понял, что если над ней сейчас снова засмеются, если примут, как игрушку, а не как пусть и младшего, но товарища, то это лагерь превратится для нее в кошмар. Который только и остается, что пережить как-нибудь. Перетерпеть. Мой лагерь, понимаешь? Любимый. Тот, что я сам считал чудом и сказкой. Ну... не мог я такого допустить. Вот и подумал: меня тут все знают и любят, и, если Васька будет со мной, – полюбят и её. И все будет хо-ро-шо...
В общем, если кто-то думал, что взрослому парню быстро надоест возиться с малявкой, то он очень ошибался. Каждое утро Олег стучался в девичью палату, забирал свою подопечную, и она не отходила от него весь день. Вернее, отходила, конечно. Мелкая оказалась очень самостоятельной. А первые пару дней начавшейся, наконец, смены она вообще бегала где-то по своим страшно важным делам. Как привыкла. И с отрядом только в столовую ходила. Олег понимал, что так нельзя. Не дело это. И на третьей свечке отчитал малявку. Со всей серьёзностью, как равную:
– А ты, Вась, вообще безобразно себя ведёшь. На отрядных делах не появляешься даже. Где пропадала сегодня, когда мы к «Жёлтой шляпе» готовились?
– Я? Ну... меня мальчики из седьмого отряда на танцы позвали. А что, нельзя?
Васька болтала ногами, сидя на перилах беседки, и старалась выглядеть очень независимой. А все остальные так же очень старались не засмеяться. Надо же, мелочь какая! Уже и танцы ей...
Тут Олегу пришлось объяснить Вике, что кроме шести их отрядов, живущих по своей программе, в лагере было ещё четыре отряда «мелкоты». Обычный профсоюзный лагерь. У этих двух лагерей и линейки, и мероприятия были разными. Но вот территория – одна. И да, наверное, это было логично: отпускать Ваську к «профсоюзникам». Там ребятня была постарше её всего-то года на 2-3. Особенно в самых младших отрядах. Но Олег решил иначе. Он сурово сдвинул брови:
– А разве ты в седьмом отряде? По-моему, ты в нашем. В первом. Ребята, в нашем отряде Василиса, или нет? – и он обвёл всех нарочито суровым взглядом, то и дело отчаянно подмигивая. Его поняли и поддержали. Со всех сторон раздались голоса:
– В нашем!
– Конечно, в нашем!
– Наша Васька, чего тут!
– Ты, Вась, тоже часть отряда!
– Факт!
...И Васька обвела всех огромными изумлёнными глазами. А потом вдруг робко улыбнулась. До того её улыбки не видел никто – очень уж хмурым и серьёзным был этот ребёнок. А тут... все невольно заулыбались в ответ.
Этот момент стал переломным. Отряд принял Ваську. Не просто как маленькую девочку, живую игрушку. А как свою часть, своего товарища. А Васька... Васька приняла отряд. Ну, не могла она никак подумать, что будет интересна этим большим мальчикам и девочкам. Вот и сбегала с утра, вот и старалась «не мешаться под ногами». И вдруг...
– Я – тоже часть отряда? Тогда ладно...
Все негромко засмеялись, отвели глаза. Было неловко, но было и тепло. Ладно уж, чего там. Их эта малявка, их.
(Продолжение следует)