Серый, промозглый ноябрьский рассвет за окном моей маленькой съёмной квартиры на окраине города. Я проснулась от настойчивого сигнала будильника, который, казалось, сверлил мозг. Ещё пять минуточек, ну пожалуйста. Но нет, вставать надо. Работа не ждёт, ипотека сама себя не заплатит, а родителям снова нужна помощь. Я потёрла уставшие глаза и села на кровати. В воздухе витал вчерашний запах остывшего чая и одиночества. На стуле висело моё единственное приличное пальто, которое я носила уже третий сезон. Неважно, мне тепло, и ладно. Главное, чтобы у мамы с папой всё было хорошо. Эта мысль стала моей утренней молитвой, моим оправданием собственной неустроенности.
Я работала на двух работах, почти без выходных. Днём — администратором в медицинском центре, вечером — брала на дом заказы по набору текста. Спала по пять-шесть часов, ела на ходу, забыла, когда в последний раз была в кино или просто гуляла в парке. Все мои мысли, все силы были сконцентрированы на одном: помочь родителям. Они жили далеко, за две тысячи километров, в нашем старом родном городке. И каждый наш телефонный разговор был наполнен жалобами на здоровье. У мамы ломило суставы так, что она, по её словам, «по стеночке ходила». У папы шалило сердце, постоянно скакало давление, и ему прописали какие-то новые, очень дорогие препараты. Я представляла их, моих стариков, одиноких и больных, в нашей старенькой «двушке» с обшарпанными обоями, и сердце сжималось от боли и вины. Вины за то, что я далеко, что не могу быть рядом, подать стакан воды, измерить давление. И я старалась компенсировать своё отсутствие деньгами.
Каждый месяц, двадцать пятого числа, сразу после зарплаты, я отправляла им перевод. Сумма была приличной, она составляла почти треть моего дохода. Я отказывала себе в новой одежде, в походах в кафе с коллегами, в отпуске. Это всё ерунда, временные трудности. Вот поставлю родителей на ноги, тогда и о себе подумаю.
Примерно два месяца назад мама позвонила мне в слезах. Её голос дрожал и срывался.
— Леночка, доченька, совсем плохо отцу. Врач сказал, нужны специальные уколы, курс лечения пройти. Говорит, очень эффективное средство, импортное, но стоит... ой, Лена, я даже боюсь тебе сумму называть.
Моё сердце ухнуло куда-то вниз.
— Мама, сколько? Говори, не бойся.
Она назвала сумму. Шестьдесят тысяч рублей. Для меня это были колоссальные деньги. Это означало, что ближайшие два месяца мне придётся жить в режиме тотальной экономии, питаться одной гречкой и забыть про оплату некоторых счетов.
— Мы, конечно, не будем тебя просить, — всхлипывала мама в трубку, — как-нибудь сами, может, в долг у кого возьмём, хотя кто нам даст...
— Мама, перестань, — твёрдо сказала я, хотя внутри всё похолодело. — Какие долги? Я всё пришлю. Завтра же. Отцу нужнее. Главное, чтобы помогло.
— Ой, доченька, спасительница ты наша! — запричитала она. — Как же мы без тебя? Я не знаю... Мы тебе так благодарны! Будем за тебя молиться!
В тот же вечер я собрала все свои скромные сбережения, заняла небольшую сумму у коллеги до зарплаты и на следующий день отправила им деньги. На душе было и тяжело, и легко одновременно. Тяжело от того, что в кошельке осталось всего пара тысяч до аванса, а легко — от мысли, что я делаю правое дело, что спасаю отца. Я хорошая дочь.
Я сидела на кухне, допивая свой утренний кофе, и смотрела на телефон. Нужно позвонить, узнать, как там папа, начали ли они курс уколов. Я набрала мамин номер. Она ответила не сразу, на заднем плане играла какая-то бодрая музыка.
— Леночка, привет, родная! — её голос звучал на удивление весело.
— Привет, мам. Как вы? Как папино здоровье? Вы начали лечение?
— Ой, да, да, всё хорошо, — как-то быстро проговорила она. — Знаешь, доктор сказал, что нужно сначала анализы пересдать, подготовку пройти, так что начнём со следующей недели. Не переживай, всё под контролем.
— Точно всё в порядке? — я нахмурилась. — А что за музыка у тебя?
— А, это... это радио, — чуть замешкавшись, ответила мама. — Соседи сверху ремонт делают, шумят, вот я и включила погромче, чтобы не так слышно было. Ладно, доченька, мне бежать надо, в поликлинику как раз. Целую тебя, родная!
И она повесила трубку, даже не дав мне толком попрощаться.
Странно всё это, — подумала я, одеваясь на работу. — Раньше она могла часами со мной разговаривать, жалуясь на все свои болячки, а тут — раз, и бросила трубку. И голос такой бодрый... Может, просто настроение хорошее? Ну да, деньги получили, появилась надежда на выздоровление, вот и воспряла духом. Я изо всех сил старалась отогнать от себя едва зародившееся подозрение, это крошечное, ядовитое семечко сомнения. Мне хотелось верить в лучшее. Хотелось верить им.
Прошла ещё неделя. Я снова позвонила. На этот раз трубку взял отец.
— Пап, привет! Как ты себя чувствуешь? Начал уколы?
— Привет, доча! — его голос был ровным и спокойным, совсем не похожим на голос больного человека. — Да вот, представляешь, та медсестра, что должна была на дом приходить, заболела. Сказали, замену ищут. Так что пока отложили. Но я ничего, держусь. Травки пью.
— Пап, какие травки? Вам же серьёзное лечение назначили! Шестьдесят тысяч на это ушло! Вы должны были уже начать!
— Леночка, не кипятись, — миролюбиво сказал он. — От нас же не зависит. Не переживай ты так, всё сделаем. Как сама-то? Работаешь?
Он быстро сменил тему, начал расспрашивать меня про работу, про погоду, про всё на свете, лишь бы не говорить о лечении. И снова в моей душе зашевелился этот неприятный червячок. Что-то не так. Они что-то скрывают. Но что? Не могли же они... Нет, бред какой-то.
Я старалась не думать об этом, с головой ушла в работу, брала дополнительные смены. Нужно было отдавать долг коллеге. Дни летели, превращаясь в недели. Я звонила родителям, и каждый раз находилась новая причина, почему лечение до сих пор не начато. То анализы потеряли, то врач ушёл в отпуск, то навалились какие-то неотложные дела по дому. Их объяснения становились всё более нелепыми, а я делала вид, что верю, потому что правда казалась слишком страшной. Я не хотела верить, что мои родители, мои родные люди, могут меня обманывать.
А потом случился звонок, который окончательно разрушил моё хрупкое спокойствие. Позвонила тётя Валя, наша бывшая соседка, мамина подруга. Она любила посплетничать, и обычно я старалась быстро сворачивать такие разговоры, но в этот раз почему-то осталась на линии.
— Леночка, привет! Сто лет тебя не слышала! Как ты там, в своей столице? — затараторила она.
— Здравствуйте, тётя Валя. Да потихоньку, работаю. Как вы? Как у мамы с папой дела?
— Ой, твои-то — молодцы! Живут — не тужат! — восторженно воскликнула она. — Я к ним на днях за солью заходила, так прямо ахнула! Они себе, представляешь, такой телевизор отгрохали! Во всю стену! Как в кинотеатре! И колонки какие-то модные, и диван новый, кожаный... Живут люди! Не то что мы, пенсионеры. Сказали, ты им помогла. Молодец, дочка, заботишься о стариках!
Я слушала её и чувствовала, как пол уходит у меня из-под ног. Воздуха стало не хватать.
Телевизор. Колонки. Диван.
— Какой... какой телевизор? — еле выдавила я.
— Ну, плазма эта огромная! Говорят, самая последняя модель. Теперь кино смотрят целыми днями. Твой отец так вообще от него не отходит, говорит, футбол теперь — одно удовольствие смотреть.
Я молчала. В ушах стоял гул.
— Леночка? Ты тут? — забеспокоилась тётя Валя.
— Да... да, я тут. Тёть Валь, мне бежать надо, спасибо за звонок, — пробормотала я и нажала отбой.
Я сидела на стуле посреди кухни и смотрела в одну точку. В голове не укладывалось. Телевизор. Вместо уколов для сердца. Вместо лечения, которое должно было спасти отцу жизнь. Нет. Этого не может быть. Тётя Валя что-то напутала. Или они купили его на какие-то другие деньги. Накопили... Да, точно, у них же были сбережения. Но почему они мне ничего не сказали? Почему врали про лечение?
Я тут же перезвонила маме. Она взяла трубку с той же неестественной бодростью.
— Мам, мне сейчас тётя Валя звонила.
На том конце провода повисла пауза.
— И что? — настороженно спросила мама.
— Она сказала... что вы купили новый телевизор. И диван.
— А, это... — мама снова замялась. — Да, Леночка, купили. Но ты не думай! Это нам так повезло! Была огромная распродажа в магазине, почти даром отдавали, витринный образец. А диван нам соседи отдали, они новый купили, а этот хороший ещё, почти не сидели на нём. Так что ты не переживай, мы твои деньги не трогали. Они лежат, ждут своего часа.
Её голос звучал так убедительно, так гладко, что на секунду я почти поверила. Мне так хотелось поверить.
— А почему вы мне не сказали? — мой голос дрожал.
— А зачем тебя расстраивать? Ты бы начала думать, что мы деньги тратим. А мы же для уюта, для радости. Старые мы уже, хочется хоть немного комфорта под конец жизни.
Комфорта... Радости... А как же папино сердце? Мамины суставы?
Но я снова проглотила обиду. Снова заставила себя поверить. Или сделать вид, что поверила. Но семя сомнения уже дало мощные, ядовитые ростки. Я больше не могла спать спокойно. Каждую ночь мне снился этот огромный, чёрный экран телевизора, который смеялся мне в лицо.
Я начала действовать как шпион в собственном тылу. Во время следующего звонка я как бы невзначай попросила маму сфотографировать и прислать мне кота Мурзика, по которому я якобы соскучилась.
— Сфотографируй его, мам, пожалуйста, как он на диване лежит. На вашем новом, красивом.
Мама долго отнекивалась, говорила, что у неё плохая камера на телефоне, что кот не даётся, но я настояла. Через час пришла фотография. Мурзик действительно лежал на новом диване. Но моё внимание привлекло не это. В углу кадра, на журнальном столике, лежала глянцевая брошюра. Я увеличила изображение, насколько могла. Сердце заколотилось. Это был каталог бытовой техники. И на обложке красовался именно тот домашний кинотеатр — огромный телевизор, система колонок, — о котором с таким восторгом говорила тётя Валя.
Всё. Это была последняя капля. Ложь была настолько очевидной, настолько наглой, что я больше не могла её игнорировать. Я должна была увидеть всё своими глазами.
Я взяла на работе два дня за свой счёт, соврав про неотложные семейные дела. Купила самый дешёвый билет на ближайший поезд. Родителям я сказала, что меня отправляют в командировку в соседний с ними город и я смогу заехать буквально на пару часов, чтобы передать гостинцы. Я не хотела, чтобы они успели подготовиться, чтобы успели спрятать следы своего обмана. Всю дорогу в поезде меня трясло. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо унылые пейзажи и прокручивала в голове наш будущий разговор. Что я им скажу? Как я посмотрю им в глаза? А вдруг я ошибаюсь? Вдруг я сейчас приеду, а там всё не так, и я выставлю себя сумасшедшей параноичкой? Эта мысль была почти такой же страшной, как и мысль об их предательстве.
Я вышла на знакомом с детства вокзале. Вдохнула сырой, пахнущий углём и прелыми листьями воздух родного города. Всё то же серое небо, те же разбитые тротуары. Я взяла такси и назвала адрес. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Вот и наш дом, пятиэтажка с облупившейся краской. Вот и наш подъезд с вечно скрипящей дверью. Я поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался гулким эхом в груди. Третий этаж. Дверь, оббитая коричневым дерматином. Я замерла на мгновение, собираясь с духом, и нажала на кнопку звонка.
Дверь открыла мама. Увидев меня, она на секунду застыла, и на её лице отразился неподдельный ужас. Всего на долю секунды. Потом она натянула на себя радостную улыбку, но глаза остались испуганными.
— Леночка! Доченька! А мы тебя только завтра ждали! Какой сюрприз!
Она засуетилась, обняла меня, но объятия были какими-то деревянными, неживыми.
— Привет, мам. Да вот, пораньше отпустили, — ровным голосом сказала я, проходя в квартиру.
Я сняла пальто, разулась и, не дожидаясь приглашения, прошла в зал.
И замерла на пороге.
То, что я увидела, было хуже любых моих предположений. Комната была не просто обновлена. Она была полностью переделана. В центре, на новенькой тумбе, стоял он. Огромный, почти во всю стену, блестящий чёрный экран. По бокам от него — высокие, стройные колонки. Напротив — шикарный, глубокий диван из тёмной экокожи. На полу лежал пушистый новый ковёр. Комната из скромного жилища пенсионеров превратилась в современный развлекательный центр. И посреди всего этого великолепия, развалившись на диване, сидел мой отец. Вполне себе бодрый, румяный, с пультом в руке. Он смотрел какой-то боевик, где всё взрывалось и грохотало. Он не выглядел как человек, который умирает от болезни сердца. Он выглядел как человек, который наслаждается жизнью.
Он обернулся на шум, и его лицо тоже вытянулось от удивления.
— Лена? Ты как здесь?
Тишину нарушал только грохот из колонок. Я медленно повернулась к матери, которая стояла за моей спиной, виновато комкая в руках край фартука.
— Что это? — мой голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенел металл.
— Леночка, это... это мы... — начала лепетать мама. — Ты не подумай, мы...
— Я спрашиваю, что это? — повторила я громче, указывая рукой на всю эту инсталляцию.
— Дочка, ну ты чего? — вмешался отец, поднимаясь с дивана. — Это нам... это мы выиграли! В лотерею! Представляешь, какая удача!
Лотерея. Это была самая жалкая и нелепая ложь, которую я от них слышала. Моё терпение лопнуло. Все обиды, все бессонные ночи, вся моя боль, которую я так долго подавляла, вырвались наружу.
— В лотерею? — закричала я, и мой голос сорвался. — Выиграли в лотерею?! Я отправляла вам деньги на лекарства! На уколы для твоего сердца, папа! Я отказывала себе во всём, я работала как проклятая, чтобы вытащить вас, чтобы вы жили! А не на то, чтобы вы покупали на них всякую ерунду!
Я плакала, не скрывая слёз. Они текли по щекам, смешиваясь с горечью и разочарованием.
— Я не покупала себе зимние сапоги, потому что перевела вам последние деньги! Я ела пустые макароны, чтобы вы могли купить себе «жизненно важные» препараты! А вы... вы устроили себе тут кинозал! Как вы могли? Как вы могли так со мной поступить?
Мама заплакала в ответ, закрыв лицо руками.
— Доченька, прости... Мы не хотели... Просто так захотелось праздника, хоть какой-то радости в старости... Мы думали, потихоньку купим, а тебе не скажем...
— Радости? — я горько рассмеялась сквозь слёзы. — Моё здоровье, мои нервы, моя жизнь — это цена вашей «радости»? Вы хоть понимаете, что вы сделали? Вы врали мне каждый день!
Тяжёлая, гнетущая тишина повисла в комнате, прерываемая лишь моими всхлипами и приглушёнными рыданиями матери. Отец стоял, опустив голову, и молчал. Он не мог посмотреть мне в глаза. Я чувствовала себя опустошённой, выжженной дотла. Внутри была только звенящая пустота. Весь мой мир, построенный на любви и заботе о них, рухнул в одно мгновение. Я была для них не любимой дочерью, а просто удобным кошельком. Источником денег на их прихоти.
Я развернулась и пошла в прихожую.
— Лена, ты куда? Постой! — крикнула мама мне вслед.
— Я уезжаю, — тихо ответила я, натягивая сапоги. — Мне не о чем с вами больше говорить.
Я схватила своё пальто и сумку. Когда я уже была у двери, мой взгляд случайно упал на комод в коридоре. На нём, среди старых квитанций и газет, лежал какой-то яркий буклет. Машинально, не до конца понимая, что делаю, я взяла его в руки. «Речные круизы по Волге. Золотая осень». Я открыла его. Внутри, на странице с расписанием, красным маркером был обведён маршрут: «Самара — Астрахань — Самара». Две недели. И даты. Отправление через три недели. Рядом с обведённым маршрутом карандашом была приписана сумма. Почти сто тысяч рублей на двоих.
Ноги подкосились. Меня пронзила новая, ещё более страшная догадка. Они не просто купили телевизор. Они собирались в круиз. За мой счёт. Они врали мне не только про лечение, они разыгрывали целый спектакль о своей немощи и бедности, чтобы накопить на дорогой отпуск. Вот куда должны были пойти и следующие мои переводы. Та «радость», о которой лепетала мама, была не просто новым диваном. Это был круизный лайнер, рестораны и экскурсии по красивым городам. А я должна была и дальше работать на двух работах и есть пустую гречку, оплачивая их роскошный отдых. Осознание этого было похоже на удар под дых. Это было уже не просто предательство. Это был циничный, холодный расчёт.
Я бросила буклет на комод. Молча открыла дверь и вышла на лестничную клетку, не оборачиваясь. За спиной раздался отчаянный крик матери, но я уже не слушала. Я сбегала по ступенькам, давясь слезами бессилия и унижения.
Обратная дорога в поезде прошла как в тумане. Я сидела у окна, но не видела ничего, кроме отражения своего бледного, измученного лица. Я не чувствовала ни злости, ни обиды. Только холодную, всепоглощающую пустоту. Будто из меня вынули душу, а вместо неё оставили дыру, в которой гулял ледяной сквозняк. Я поняла, что все эти годы жила в иллюзии. В иллюзии своей нужности, своей незаменимости, в иллюзии любящей семьи. А на самом деле я была лишь функцией, ресурсом.
Приехав домой, в свою тихую, одинокую квартиру, я первым делом достала телефон. Дрожащими пальцами нашла в контактах «Мама» и «Папа» и, не раздумывая ни секунды, заблокировала оба номера. Это было не актом мести. Это было актом самосохранения. Я должна была вырвать их из своей жизни, как больной зуб, который отравляет весь организм.
Прошло несколько месяцев. Я сменила работу на одну, но более высокооплачиваемую. У меня появились выходные. Я начала гулять в парке, читать книги, встречаться с друзьями. Я по-прежнему жила скромно, но теперь я делала это для себя, откладывая деньги на первый взнос за собственное, пусть и маленькое, жильё. Однажды, проходя мимо витрины магазина, я увидела то самое пальто, о котором давно мечтала. Красивое, стильное, тёплое. Я зашла и, без всяких сомнений, купила его. Надев его, я почувствовала не только тепло ткани, но и какое-то другое, внутреннее тепло. Это было тепло уважения к себе. Я больше не спасала никого, кроме самой себя. И эта новая жизнь, пусть и начавшаяся с боли и разочарования, была настоящей. Моей.