Анна не стала кричать. Не стала рыдать, доказывать, что-то объяснять. Глубокое, ледяное спокойствие, рождённое на дне отчаяния, вдруг нашло на неё. Она молча, не глядя на них, прошла в спальню. Механическими движениями она достала с верхней полки шкафа небольшую спортивную сумку, начала складывать в неё самое необходимое: телефон, зарядное устройство, документы, сменное белье. Звуки её неспешных сборов были страшнее любого крика.
Максим, нахмурившись, появился в дверях. «Ты что это делаешь?» — спросил он, и в его голосе уже сквозила тревога, пробивающаяся сквозь завесу самодовольства. «Уезжаю. Ненадолго. К Лене», — ответила Анна голосом, ровным и безжизненным, как гладь мёртвого озера. Она не смотрела на него, продолжая собирать вещи. «Из-за чего? Из-за творожка? Это смешно!» — он не понимал, он искренне не видел масштаба катастрофы, для него это была очередная «женская истерика» на пустом месте. Анна остановилась и медленно обернулась. В её глазах не было ни злобы, ни слёз, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. «Из-за всего, Максим. Из-за того, что ты, отец двоих детей, не знаешь, что у твоей младшей дочки аллергия на клубнику. Из-за того, что твоя мама знает о твоей полной бытовой несостоятельности лучше, чем я, и пользуется этим, чтобы указывать мне на мои мнимые ошибки. Из-за того, что я годами готовлю тебе не только еду, но и твои маленькие победы, создаю иллюзию, что ты можешь справиться, а ты потом, с высоты этого маминого одобрения, учишь меня, как надо жить. Я так больше не могу. Я просто не могу». Лицо Галины Ивановны вытянулось. «Да брось ты, Анечка, раздувать из мухи слона! Обычная бытовуха, у всех так… Сядь, успокойся, я чайку налью». Но Анна уже не слышала. Она молча застегнула сумку, надела пальто и вышла из квартиры, не оглянувшись. Она оставила их в идеально чистой, продуманной до мелочей квартире, которую он, её муж, в одиночку не смог бы сохранить в таком состоянии и на три часа. Её отъезд длился ровно двое суток. Сорок восемь часов без ее стикеров, без подготовленной и разложенной по контейнерам еды, без подробнейшего плана на день. Когда она вернулась, притихшая и собранная, дом был похож на последствия мощного урагана. Горы немытой посуды, разбросанные игрушки, следы чего-то пролитого на полу. Максим сидел на кухне, уставясь в одну точку, с мутными от недосыпа и безысходности глазами. Дети спали в своих кроватках, не переодетые в пижамы. Он молча поднял на неё взгляд. И в его красных, усталых глазах она наконец-то увидела не обиду, не злость и не упрек. Она увидела медленное, мучительное, но осознание. Осознание всего объема её титанического, невидимого ему доселе труда. Осознание того, что его мамина «помощь» была миной замедленного действия. «Она… мама… больше не придёт без твоего разрешения, — хрипло, с трудом выдавил он. — И… Анют? Покажи мне, пожалуйста, если не трудно… Где у нас, собственно, стиральная машинка включает тот самый… специальный режим для детского? И… какой порошок нужно сыпать?». Это не было красивым покаянием и не было громким «прости». Это было начало долгого, трудного и совсем не романтичного пути – пути превращения из беспомощного «сыночка» в ответственного, взрослого мужа и отца. И Анна, молча кивнув, подошла к холодильнику, где всё ещё висел её последний, незавершенный стикер. Она медленно отклеила его, смяла и выбросила. Потом достала чистый листок и ручку. Впервые она делала это не для него одного, а для них обоих.
