Возвращение Анны было тихим, на цыпочках. Она внутренне готовилась застать если не руины, то хотя бы контролируемый, объяснимый хаос – следы борьбы любящего, но неопытного отца с суровой реальностью родительства. Но то, что она увидела, повергло её в ступор.
В квартире царила идеальная, почти стерильная чистота. Пахло не пригоревшей кашей, а наваристым борщом – тем самым, фирменным, из детства Максима. Идиллическая картина на кухне завершала этот сюрреалистичный уют: Максим, под восторженные, матерински-гордые взгляды Галины Ивановны, с видом великого полководца, одержавшего победу, вкладывал в раскрытый, как у птенчика, рот Сони последнюю ложку творожка. «Вот видишь, справился! — свекровь бросила на Анну торжествующий, почти издевательский взгляд. — Я только немного направила, подсказала, а он всё сам! Молодец! И творожек весь доел, чисто! Не то, что у некоторых – полпорции, да и то с уговорами и плясками с бубном». Максим, поймав волну всеобщего одобрения и успеха, важно вытер дочери салфеткой рот, явно чувствуя себя героем дня. «Да, Ань, все оказалось предельно просто, — заявил он, с важным видом отставляя тарелку. — Главное – систему выработать и не идти на поводу. Надо построже, без всяких там поблажек. Вот смотри, она же съела, и ничего!». Анна стояла на пороге, как громом пораженная. Её руки сами разжались, и сумка с медицинской картой и рецептами с грохотом упала на пол. Этот «подвиг» – скормить творог, который она сама купила, сама разложила по тарелкам и оставила на самом видном месте в холодильнике, предварительно проверив срок годности, – стал поводом для лекции о правильном воспитании и системе. Её многодневные, выверенные старания, её продуманный до мелочей рацион, составленный после долгих консультаций с педиатром, её ежедневное терпение и уговоры – всё это в один миг было перечеркнуто, уничтожено одним-единственным обедом, проведенным под чутким руководством «профессионала». Горькая ирония ситуации душила её. «Систему? — тихо, но с опасной, звенящей дрожью в голосе, начала она, медленно приближаясь к столу. — Ты знаешь, Максим, во сколько они обычно обедают? Знаешь, что у твоей дочки, у Сони, аллергия на клубнику, которую ты, я смотрю, ей на десерт так щедро положил? Знаешь, что этот конкретный творожок я покупаю только в этом магазине и только без сахара, потому что после того, что было в прошлый раз, когда твоя мама накормила её сладким…». «Аня, хватит! — перебил её Максим, резко вставая и краснея от нахлынувшего стыда и злости. — Хватит вечно все усложнять, искать подвох и критиковать! Мама помогла, всё прекрасно, дети сыты, здоровы и абсолютно довольны! Перестань, наконец, искать повод для скандала и хоть раз скажи спасибо!». Галина Ивановна одобрительно кивнула, сложив руки на груди, её взгляд говорил красноречивее любых слов: «Вот видишь, я же говорила, что она неблагодарная». В этот миг Анна поняла всю тщетность своих попыток достучаться. Она не просто устала. Она ощутила полную, тотальную истощенность, как если бы из неё выпили всю кровь до последней капли. Она была невидима. Её труд был невидим. Её забота была невидима. Видимы были только еще промахи и их сиюминутные, громкие, но такие пустые победы.
