Перестройка. Время, когда воздух звенел от обещаний, а жизнь заставляла затягивать пояса до хруста рёбер. Правительство сыпало милостями, словно крупу голубям: вот тебе участок под дачу, вот право на гараж, вот — счастье собственной кооперативной квартиры. Мы, измученные теснотой «хрущёвки» с двумя смежными комнатами, мечтали об однокомнатной, чтобы потом выменять её на трешку. Мечтали наивно, по-советски.
Но у судьбы, а точнее, у председателя нашего жилищного кооператива Людмилы Добровой, были на наш счёт иные планы. Её, эту пищащую и пробивную женщину, на роль председателя выбрали за неимением других желающих. «Вы не пожалеете!» — визгливо агитировала она, и мы, как стадо наивных баранов, клюнули. Пустили, как потом оказалось, козла в огород.
Доброва сразу взяла быка за рога. Наше скромное желание построить однокомнатную было отвергнуто с порога, ведь в доме были только двух и трёхкомнатные квартиры. «Двушки — только для одиночек!» — отрезала она, и нам пришлось влезать в долги и непосильные траты на трёшку, отрабатывая на стройке положенные 96 часов. А она тем временем уже разворачивала свой ковёр-самолёт из взяток и махинаций.
Она была гением приспособленчества. Её свекровь, срочно выписанная из деревни, стала подставным лицом для оформления первой трёхкомнатной квартиры. Затем последовала лихорадочная женитьба одного из сыновей-близнецов — и квартира благополучно перекочевала к нему (развод случился мгновенно). Едва успев похоронить свекровь, Людмила уже носилась по коридорам нашей конторы со свадебными фото второго сына: «Смотрите, женился!». Ей позарез нужна была вторая трёхкомнатная. Когда же я, не выдержав, заметила, что невеста-то на фото одна и та же, она бросила на меня взгляд, от которого кровь стыла в жилах. Эта некрасивая женщина не терпела, когда её гладили против шерсти.
Она назначила себе баснословный оклад, а рты несогласных затыкала кнутом и пряником. Мой кнут звучал так: «Хоть слово скажешь — квартиру отберу. Знай!». И я, взрослая, самостоятельная женщина, на собрании сидела, как на иголках, прикусив язык. Мечта о просторной квартире для повзрослевших сыновей была сильнее чувства собственного достоинства.
Пока другие несли Добровой «и сырым, и варёным», я девять месяцев ждала свой ордер. Девять месяцев унизительной депрессии. Нервы сдали так, что даже вши завелись в длинных, до пояса, волосах. Помню, как шла с подругой мимо аптеки и бросала в пространство: «Надо что-то от вшей купить». Моя подруга не могла поверить, что я беру средство для себя. Раньше говорили, что эти вши от забот появляются. От безнадёги.
Распределение квартир было цирком, где Доброва была и дрессировщиком, и укротителем. «Случайная» жеребьёвка раздавала лояльным — третьи этажи, а строптивым — первые и девятые. Я видела на её кухне кусок сливочного масла килограмма на три — в то время, когда мы «хрен без соли доедали». Слышала, как жилец в лифте без тени смущения рассказывал, что получил пятый этаж за две палки колбасы.
Ко мне же она подсылала людей, уговаривающих обменять их двушку на мою трёшку: один сулил доски для дачи, другой — стиральную машину, третий — кирпич. Это была её тактика — выжить и отвлечь внимание, пока она продавала колясочные — общие помещения по 20 метров в каждом из четырёх подъездов — то ли под магазины, то ли на расширение квартир «спонсорам». Деньги от тех сделок никто и никогда не видел. Всё оседало в карманах этой женщины.
Однажды она едва не довела меня до греха. Я стояла на своём балконе на девятом этаже, а внизу, прямо подо мной, она о чём-то болтала с подругой. На полу балкона лежали кирпичи, оставленные строителями. Рука так и тянулась к одному из них, пылающему красным цветом. Но разум победил — у меня же сыновья. Теперь, спустя годы, младший сын смеётся: «Надо было кинуть, мам! Ты б уже отсидела и вышла!». И смех, и грех.
Но и у этой эпопеи нашлась развязка. Ордер я наконец-то получила. В день своего рождения, в новой, долгожданной квартире, я собрала друзей. Когда мне вручили заветную бумагу, женщины подхватили меня и стали качать — я летала в воздухе от счастья и всеобщей любви. Оказалось, они все это время переживали за меня молча.
Эпоха Добровой закончилась. Но печать нашего дома до сих пор у неё — никак не может отпустить свою выгоду, как вошь вцепляется в волосы. Кто продаёт квартиру должен явиться к ней на поклон. Недавно она дала совет моей соседке с лежачим мужем: «Уходи на весь день на дачу, пусть в дерьме лежит. Я так делала». Вот и весь её нравственный кодекс.
И по прошествии тридцати лет, когда я пишу эти строки, у меня снова чешется голова — память о тех вшивых временах.
***