Государыня хренова и её рыцари
Марья неожиданно пропала. Хотя почему неожиданно? Вполне даже предсказуемо. Андрей отбыл по делам, вернулся через сутки, забыв предупредить её о задержке. Классическая мужская оплошность возрастом примерно с мамонтов.
Планета дала подписку о неразглашении
Когда он вернулся, в доме жены не оказалось, во дворе тоже. Её химический след, сладкий, как запах первой земляники, оборвался на берегу реки. Потом едва ощутился на противоположном и растаял в воздухе, насмешливо щёлкнув Андрея по носу.
Огнев всю ночь бродил по окрестностям, ещё отказываясь верить в катастрофу. Утром свалился на кровать и проспал до обеда, потом связался с Романовым, всей душой надеясь, что она у него: пирует, милуется и нарочно его, Андрея, изводит.
Они стали искать её сперва порознь, затем объединились и обшарили планету вдоль и поперёк, уповая на синергетический эффект двух отчаявшихся правителей. Но безрезультатно. Планета упрямо молчала, словно дала подписку о неразглашении.
Полгода поисков ничего не дали.
– Марья умеет казнить! – сказал в сердцах Огнев, когда они тихим осенним вечером сидели на террасе и пили чай.
– Подтверждаю! – откликнулся Романов, хрустнув костяшками пальцев. – Меня она точно так же наказывала, стоило мне сорваться с поводка. Она –мастер обструкции. Её философия – удрать и ввести людей в умоисступление.
– Вообще-то я сморозил дурость, – спохватился царь. – Думал, ты Марью оправдаешь. Двое на одну – уже нечестно. Это как два гарпуна на одного китёнка.
– От неё не убудет. Её запасов прочности хватит, чтобы пережить любую несправедливость.
– Мы густым гребешком прочесали все леса, – устало напомнил монарх-патриарх. – Антоний клятвенно заверил, что в морях-океанах и прочих водах её нет, как и на островках. Остаются горы. Может, она спряталась там? Ты, Свят Владимирович, коленки и локти сбил при обследовании гор. Есть места, где не ступала нога человека?
– Там до фига порталов в параллельные миры, но Марья всегда их панически боялась.
– Потому что как ответственный человек переживала за выполнение своей миссии в этом мире. А поскольку все её задания выполнены, она могла – что?
– Смыться в параллельный мир! – ударило Романова озарением, как молнией в мачту.
– Вот именно! А их, этих миров, до фигищи! Есть и обжитые, и пустые. Ищи-свищи. Из абсолютного большинства обратно не выбраться. Это билет в один конец.
Они крепко и трагично задумались, уставившись в чайную гущу, которая тоже ничего путного им не посоветовала.
Андрей за последние месяцы резко сдал. Из-за сильной худобы кожа на его лице обвисла, обозначив морщины. Руки превратились в плети. Пшеничные волосы припорошило инеем первой седины. Синие глаза, всегда яркие, как сапфиры, выцвели до бледной, безличной голубизны. Он постоянно щурился, словно ему было больно смотреть на этот белый свет, ставший тусклым без неё.
Романов держался. Правда, его седоватая шевелюра поредела, сдавая позиции. Он отрастил волосы и заплёл их в косицу, благодаря чему стал смахивать на древнего викинга, который вот-вот скажет: «Вперёд, в небесный чертог воинов, в Вальхаллу!» и пойдёт крушить всё на своём пути.
– И всё же, согласись, Андрей, такая кара чудовищно не симметрична провинности! Баба совсем сбрендила!
– Свят Владимирович, она не из-за твоей дурацкой фразы сбежала и не из-за моей пропажи на сутки. Это была просто последняя капля! Тысячу лет она терпела эти качели: мы её – то на пьедестал, то в грязь. Ей осточертело быть надоевшей всем игрушкой, которую дарят туда-сюда по договорнякам. Она устала быть проблемой, а не сокровищем. И просто вышла из игры, где правила пишем только мы с тобой, а она вечно в проигрыше.
– Слушай, а зачем мы её, собственно, ищем? Разлюбила обоих – ну и в прорубь её!
– Как раз наоборот. Смылась потому, что мистически, до чёртиков любит нас обоих и совсем извелась. Считает это проклятием, грехом, на который небеса смотрят косо. Искала выход, спрашивала – у природы, у ангелов, у нас с тобой, в конце концов. Ты ж знаешь, она всё время в себе копается. А мы с тобой только делали вид, что слушаем. Отмахивались.
Два осиротевших мистификатора
Они замолчали, уставившись в пустоту. Двум сильным мужчинам, привыкшим решать судьбы миров, было одиноко и бесхозно, как в выгоревшем доме.
– Без неё, Андрюх, я как ампутант. Всё болит. Будто меня трактором переехало и внутренности клещами выдрали. Без этого дурацкого успокоительного чая – сон не берёт, – царь ткнул пальцем в самовар и с силой потёр ладонью грудь, словно пытаясь втереть туда обезболивающее.
– А меня слёзы душат даже на совещаниях, – подхватил монарх-патриарх.– Приходится выскакивать в соседнюю комнату и, как мальчишка, шмыгать там носом – позор один. Потом возвращаюсь и делаю вид, что глаза красные, потому что ветром надуло. Нервы ни к чёрту.
– Значит, ты думаешь, наша Марунька забоялась Страшного суда? Ушла в пустыньку, затвор, замаливает грехи? Запостилась, лечит душу воздержанием и покаянием? – мрачно хмыкнул Романов.
– Да брось. Из нас троих она меньше всего виновата. Это мы её в треугольное болото затянули. А у неё не осталось сил вытащить даже себя, а не то что ещё и нас.
– Андрей! Это ты воспользовался своей неотразимостью, подмял её и сделал своей любовницей! Мой брак на корню подрубил! На чужое позарился. А она не смогла отказать! Хотя с себя вину тоже не снимаю. Очень её обижал. Но и обожал! В общем, ни о чём не жалею. Общее наше прошлое не перечёркиваю. Было трудно, сложно, больно, но зато честно для души.
– Свят, я тебя ни в чём не обвиняю! Но и ты не тыкай в меня раскалённым гвоздём! Оба хороши! – огрызнулся Андрей. – Всё болезненное мы заслужили! А вот Марья – нет! Но получила на орехи сверх того, что могла выдержать. Поэтому и дала дёру.
– Дала дёру, хотя как сыр в масле каталась! Два любящих мужика, всё есть и даже сверх того! Дети, внуки, пра-пра-пра внучата до сорокового колена живы-здоровы. Чего ещё дурной бабе надо?
Так, лениво перебраниваясь между прихлёбами чая, они мусолили тему Марьи, вдоль и поперёк изговоренную, не в силах соскочить на другую, чтобы не почувствовать себя предателями. Они словно пытались вынуть занозу, но только глубже её загоняли.
Огнев допил тонизирующую жидкость и снова наполнил чашки. Доцедив чай и что-то важное вспомнив, он вдруг рыкнул:
– Она считает, что мы трое – подгнили.
– Подгнили? – Романов нахмурился.
– Ну да! Изворачивались. Хитрили. Подставляли друг друга. Это про нас с тобой. А она своим непротивлением потакала. И всё ради услады тела. И это единственный пункт претензий Бога к нам. В остальном мы трое ведём себя безупречно.
– Надо было просто сесть и... обсудить.
– Так обсуждали же!
– Слушай, Андрей… Мы ведь всё равно её найдём. Давай сразу решим – как делить-то будем?
– Свят, ты же сам присобачил себе целый гарем, чтобы отойти в сторону и дать нам с ней шанс.
– Ну да! И где она теперь? Убежала не от меня, а от тебя! Потому что прочухала правду. Раскусила наше надувательство. Меня пожалела за благородство, а ты стал ей противен, потому что воспользовался ситуацией, как последний эгоист.
Огнев сердито дёрнулся, но смолчал. А Романов попёр буром:
– Да, и Марья сломалась. Ей было бы проще, если бы я был мерзавцем. Но раз я оказался рыцарем, то подлецом стал ты, Андрей. А её душа не хочет видеть в тебе негодяя! Но факты – вещь упрямая: ты со мной сговорился, чтобы я, как третий лишний, самоустранился. Так что я её понимаю. Она теперь не верит ни тебе, ни мне. При этом любит обоих. Надо было просто поговорить с ней по-людски.
Кто в ком хозяйничает
Андрей смотрел на говорившего, не мигая. Он знал каждую мысль Романова ещё до того, как она обретала слова.
Минут через десять тяжёлого молчания он всё-таки изрёк низким, глуховатым голосом:
– Свят Владимирыч, прежде чем делить шкуру неубитого медведя, давай сперва разберёмся друг в друге. Историю – к чёрту. Поговорим о сути. Вот мой вопрос: как думаешь, Марья интересна нам сама по себе? Или только как удобный повод для драки? И мы размахиваем ею, как полковым знаменем?
Романов воззрился на своего собрата-монарха:
– Да-а-а, Андрей... Вот тебе тест. Представь: мы трое в пустой комнате. Голые. Босые. Ну, наша стыдливая Маруня пусть будет в своей серой хламиде. Мы лишены тронов, привилегий, поместий, собственности, почётов, уважух и прочего. Вот что на нас есть, то – наше. Крестик. Труселя.
– Мысль пока не улавливаю.
– Наше отношение к Марье изменится?
– Имеешь в виду, что голые и босые мы перестанем раздуваться, как боевые петухи? Перестанем видеть в ней атрибут престижа, охотничий трофей, повод для похвальбы? Увидим в ней равного нам человека?
– Молодец, чётко мысль схватил.
– То есть, ты, Свят Владимирыч, клонишь к тому, что мы с тобой бодаемся, как два распираемых гормонами тигра, а она – просто первая попавшаяся на пути самка? Нашарили в темноте и схватили! Она – просто территория, на которой мы меряемся клыками... Нет, уважаемый! Мимо! Дело не в нас, а как раз в ней.
– Ну-ну! Обоснуй,– Романов скрестил руки на груди, принимая вызов.
– В мире полно женщин. Красивых, умных, стильных. После трансформации – вообще на любой вкус. Мы с тобой постоянно ловим на себе их взгляды. Любую можно было бы сделать царицей. Но мы прикованы, как каторжники к галере, к одной. Вывод? Она не случайная попутчица. Она – магнит. Единственный в своём роде. И главная её сила в том, что она сама этого не понимает. Она считает себя последней дурёхой и вечно удивляется, чего это мы вцепились в неё бульдожьей хваткой и не разжимаем челюстей.
– Это она в нас вцепилась! Хозяйничает в наших мужских достоинствах, душах и мыслях, как у себя дома.
– Грубо и не по делу, Романов! Это мы в её душе хозяйничаем, не даём проходу. Она – хрусталь, а мы в неё камнями кидаемся. Рвём на части и не бережём.
– Не наговаривай на себя. Ты-то, Андрюх, всю жизнь с ней цацкался. Это я её... тиранил. Но в последние века был шёлковым. Выдрессировала! Я то стал паинькой, но она свои колючки не убрала и продолжала всаживать. Ей всё позволено! – в голосе Романова прорвалась застарелая обида.
Андрей встал, приподнял за ручки самовар, взболтнул: он был пуст.
– Ну вот, выжлекали до дна. Эй, Костаки, готовь сбитень! – скомандовал он роботу, прятавшемуся в нише. Тот немедленно выдвинулся и потопал хлопотать на кухню.
Они встали у перил. Ночь была тихой, безветренной. Они коротали вдвоём уже не одни сутки, пытаясь выговорить дикую боль, раздиравшую их нутро.
Внезапно пространство перед ними заструилось, как нагретый воздух над раскалённым асфальтом. Контуры мира поплыли, что-то сдвинулось с места и – р-раз! – застыло. Андрей пулей вылетел в окно и куда-то умчался. Романов рванул вслед за ним.
Царь мышкующий
В какой-то миг Огнев ребром ладони рассёк кусок поднебесья, запустил в образовавшуюся расщелину руку, повозился там и выдернул оттуда за волосы Марью – живёхонькую, да ещё и драчливую. Она принялась молотить Андрея кулаками по лицу, плечам и спине, но он щёлкнул пальцами и обездвижил её, затем перенёс домой и кинул в кресло, как драгоценную, но непослушную фарфоровую куклу.
Марья успела разбить ему нос: кровь вытекала из ноздри тонкой струйкой и пачкала его усы и бороду. Андрей пошёл в ванную и умылся. Остановил кровотечение, сменил запятнанную рубашку.
По новому щелчку он вернул жене способность двигаться, но строго предупредил:
– Даже не думай дёргаться. Сначала поешь-попьёшь. Вижу, отощала, как воробушек после зимы! Неужто не получалось делать вылазки, чтобы стянуть кусок хлеба? Или материализовать еду? Или ты решила стать аскетом против нашей воли?
Марья молча наблюдала, как робот Костаки с машинной точностью накрывает стол. Её глаза разгорелись алчным блеском.
– Руки помыть можно? – сипло спросила она, уставясь в пустоту.
– Даже душ успеешь принять. Найдёшь там мою чистую рубаху.
Марья сорвалась с места и умчалась в ванную. Она действительно стала прозрачной – платье болталось на ней, донельзя исхудавшей.
Огнев от прилива радости расцвёл, как подсолнух на утреннем солнце. Подошёл к двери, за которой в тёплых струях плескалась беглянка, и с нежностью погладил косяк. Романов встрепенулся:
– Ну ты и даёшь, маг! Ну у тебя и локаторы! Как тебе удалось вычислить её? Да ещё и выловить? Да ещё и из другого измерения? Лихо сработал, настоящий мышкующий лис!
– Я настроился на её волну. Разве ты не помнишь: всё сущее имеет волновую основу? Ощущал её как рыбку подо льдом. Как только она проплыла в шаговой доступности, я её зацепил.
– Да-а-а, страшный ты человек, Огнев! От тебя не спрячешься. Но мы не договорили! Как рыбку-то делить будем? Милашка от тебя сбежала, значит, теперь она – моя!
– А как же твой альтруистический замысел разом очиститься, отдав её мне насовсем?
– Но она же наше надувательство раскусила.
– Не факт!
– А вот мы её и спросим.
– Она такую жестокую мистификацию не вынесет!
– Вынесет! Ей не привыкать.
Где была, там уже нет
Марья вышла в широченной байковой рубахе, с мокрыми волосами, закрученными в узел, и сразу же бросилась к столу. Он был уставлен тарелками, наполненными первоклассной едой. Марья пристально рассмотрела блюда, словно оценивая их художественную ценность, и чинно села на стул, ожидая приглашения.
– Ну, привет! – сказал ей муж.
– Доброго здравия.
– И где тебя носило, жёнушка? Я с ног сбился, разыскивая тебя. Святослава Владимировича вон припахал.
– Где носило, там уже нет!
– За что ты со мной так? – с болью в голосе спросил Андрей.
– Вы мне оба опостылили, понятно? Эгоисты! – сварливо ответила Марья. – Уходите куда-то и вовремя домой не являетесь, а я переживай! Трудно оповестить? Тебя что, связали? Сознание отключили? Можно было весточку послать: “Не жди, буду позже”. Хватит с меня вашего недостойного поведения. Я с вами с обоими расстаюсь, понятно? Вы оба – невоспитуемые типы! Никакого ко мне уважения! Я для вас вещь.
– Так ты из-за такой фигни сделала ноги? – недоумённо протянул Огнев.
– Фигни? Ты так считаешь? Тогда нам тем более не о чем говорить. Я, пожалуй, покину вас. У меня есть собственная резиденция. Спасибо за душ. Рубашку пришлю с курьером.
Она привстала, чтобы крутануться и исчезнуть, но оба мужика уже подскочили к ней и схватила за руки. Она злорадно засмеялась и упала обратно на стул.
– Милая, ты совсем охамела. Я думал, ты проявишь сочувствие, – вдруг жёстко сказал Андрей. И она тут же струсила. Испуганно посмотрела на мужа и сжалась в комок.
Её волосы уже высохли и распушились кудряшками во все стороны. Худенькое личико сморщилось, готовясь к слезоизвержению.
– Андрей, девочка голодная, пусть поест, – тоном доброго полицейского заговорил Романов. – Допросы потом.
– Солнышко, прости меня, дурака! Приступай к вечере, приятного аппетита, – пришёл в себя царь. – Давайте дружно поснедаем на ночь глядя. У нас у всех разыгрался зверский аппетит – на фоне стресса по случаю возвращения прекрасной беглянки.
Они сели за стол и в тёплой, товарищеской атмосфере смели с тарелок всю снедь, так что робот Костька вынужден был притащить добавку.
Хотели препарировать, но не успели
После позднего ужина они уселись на диван, устроив тихий аукцион взглядов – кто кого пересмотрит. Молчание было густым, как варенье, и сладко тревожным.
– Андрюш, куда девалась твоя богатырская стать? – первой ехидно выпустила стрелу Марья. – Ты стал стеклянным. Прямо насквозь просвечиваешься. Видно, как туда-сюда трепыхается твоя совесть, мелкая, испуганная.
– Есть такое, – безропотно согласился Андрей. – Но и ты у нас теперь, матушка, далеко не пампушка сдобная. Одни кожечка да косточки. Разносолами тебя в том мире явно не баловали.
– Там едят сушёную саранчу и кузнечиков.
– А-а-а! Полгода хватило продержаться на такой диете?
– Насекомых не употребляю. Хитин для людей ядовит.
– Верно. Блинчики с чёрной икрой, фаршированный судачок, пирожки с изюмом и маком гораздо вкуснее.
Деликатно молчавший всё это время Романов взял Марью за руку и стал перебирать её тонкие пальчики. Спросил ласково:
– Чему ты там научилась, Марья?
– Прятаться. Я была там белой вороной.
– Бедный загнанный девчоныш! Что там за народ?
– Норный. Мир так и называется – Норникс. Живут в уютных гнёздах-норах.
– Какие они?
– Высокоразвитые мыши. Востроносые, безгубые, как и полагается, с большими бусиноподобными глазками. Руки цепкие и липкие, похожие на лапки. Кусаются и царапаются. У многих на носу очки с увеличительными стёклами из-за вечного полумрака. Носят функциональную одежду из уплотнённого хитина и тканей из корней. Волосы короткие, колючие. Уши как лопухи. Я им не понравилась. Они хотели меня изучать и даже препарировать.
Марья отчаянно зевнула в ворот рубашки, потянулась и прикрыла глаза. Она была дома, сытая, мытая и рядом сидели два её главных мотиватора жить.
– Знаете, там, в тех норах... не так уж и скучно, если разобраться. Представьте: целая сеть тоннелей под полями, вход – с того перекрёстка... Они себя «копщиками» зовут. У них есть паровые механизмы на геотермальной энергии… шестерёнки и рычаги из закалённой кости. Освещение – светящиеся грибы и стабилизированные светлячки в колбах. Строгая иерархия – кто глубже живёт, тот и круче. А чужаков считают «неклассифицированными образцами».
Марья потёрла глаза кулаками и проморгалась:
– Меня так и изучали – не со зла, нет... С искренним интересом, как редкий экземпляр. Собирались разобрать на запчасти... Кормили... как её ... питательной пастой. Безвкусной, как картон. Их обычная деликатес – личинки в глазури... Для них наши блины – бесполезные углеродные диски. Я там похудела, конечно... И всё же выжила. Во-первых, мой организм с его экстремальным метаболизмом многое может переработать... даже эту пасту. А во-вторых... – Марья ещё раз зевнула, – я просто не давала им к себе прикоснуться. Воля, знаете ли... горела ярче их светящихся грибов. А ещё... – она заговорщицки понизила голос, – я нашла там трюфели. Они их за сорняк считают! Я тайком варила их на самодельном костерке... Это был мой маленький бунт. Напоминание, что я не образец, а живой человек... который тоскует по солнцу... и по блинчикам с кулебяками...
Глаза её окончательно закрылись, речь стала медленной и обрывистой.
– В общем... это мир гиперрациональных существ... ни метафор... ни поэзии... одни каталоги... и протоколы... Как же хорошо, что я... вернулась... к своим... улыбакам...
– Их создало твоё буйное воображение? – c дрожью в сердце спросил Романов.
– Может быть. Сработал принцип психофизического параллелизма, когда мысли срываются с цепи и материализуются, а идеи перетекают в материю, как вода в лед. Когда Андрей не пришёл, я на следующую ночь переместилась куда глаза глядят и оказались в каком-то поле на перекрестке дорожек. Со всех сторон, помню, колосились хлеба. Тучные колосья были ростом мне по пояс.
И она мечтательно погрузилась в дымку воспоминаний.
– Ветер так красиво гнул и волновал это пшеничное море. Оно было серебряным в свете огромной, безумной луны... Да, это было полнолуние. Я села на пересечении путей и отключила сознание. Последняя мысль была: хоть бы меня мыши не сожрали. Бр-р-р! Меня качнуло куда-то и отпружинило. И я оказалась там, откуда Андрей меня извлёк.
Огнев взволнованно встрял:
– Тебя засосало непонятно куда, солнышко, и ты вполне могла оттуда не выбраться.
– Не больно-то и хотелось.
– Простишь меня?
– А куда я денусь?
– С этого момента более дисциплинированного мужа на свете не сыскать. Клянусь тебе своим хроническим послушанием.
Они разговаривали до первых лучей солнца. Марью окончательно сморило: она склонила голову на плечо Романова и провалилась в глубокий сон. Мужчины осторожно переложили её на бархатный диван у окна и укрыли пледом.
Торг уместен...
Андрей принёс из схрона бутылку красного, и мужчины намахнули по паре стаканов. Их мужские сердца, сжатые в кулак, расслабились под стук гранёных ёмкостей.
– Отдай её мне, – попросил Романов.
– С какого перепуга?
– Она ведь от тебя сбежала. И ко мне явно благоволит, ты сам видел.
– Марья – моя официальная жена. А милые бранятся только тешатся. Я заглажу свою вину, хотя таковой и нет.
– На неделю.
– Не получится.
– Всё получится.
– Нет.
– На три дня. Я хоть откормлю её.
– Свят Владимирович, уймись. Сам откормлю.
– Соглашайся, иначе уведу навсегда. Потому что я сейчас в отчаянии и мне терять нечего.
Андрей задумался.
– Уведёшь навсегда? Марью? Так просто? Ты же знаешь, она переменчива, как погода. Когда она с тобой, то начинает остро жалеть меня, а когда со мной – тоскует по тебе. Так что слово “навсегда” тут не работает. И твоя угроза тут не ночует.
– На сутки! Доставлю обратно минута в минуту. Я хочу перед ней реабилитироваться.
– И тем самым отбить её у меня?
– Твоё предложение?
– Заберёшь её ровно на сутки, но не сегодня, а через пару дней. Это окончательное решение.
Они закрепили соглашение рукопожатием, и Романов ретировался. На душе у обоих громко пели соловьи.
А у Марьи заскребли кошки. Когтистые, беспощадные. Она слышала уговор от слова до слова и беззвучно застонала от безысходности. Вдруг ей стало безумно, до спазма в горле, жалко обоих. Она теперь уже даже рада была бы, если бы они оба втюрились в других женщин. Ну помучилась бы некоторое время, да и успокоилась. В конце концов у неё есть Антоний на скамейке запасных.
Но как только она мысленно отпустила их, сердце её сжалось в ледяной комок: только не это! Нет, она не успокоилась бы! Её жизнь потеряла бы не просто смысл, а самую свою бродильную закваску, превратившись в плоское, безвкусное существование.
– Боже, пусть на всё будет воля Твоя, а не моя, – жалобно попросила она, перекрестившись, – а Твоя воля всегда благая.
Продолжение следует.
Подпишись – и что-то чугунно неподъёмное в твоей жизни сдвинется.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуетс
Наталия Дашевская