Бывал в Чанчуре писатель Валентин Распутин. В таёжной глуши классик оказался не случайно. Работая вместе с известным фотографом Борисом Дмитриевым над книгой «Сибирь, Сибирь…», Валентин Григорьевич предпринял отчаянную попытку проплыть по Лене от истока, как писал позднее – «пусть не постичь, но хоть засвидетельствовать тайну зарождения великого...». В качестве проводника они пригласили известного биолога-охотоведа, эколога, писателя Семёна Климовича Устинова. Ему отводилась роль гребца крохотной резиновой лодки. Даже экстремалы, разглядывая фотографии из их путешествия, качают головой: как возможно пройти ленские пороги на резинке, на которой можно сидеть с поплавком только в тихой заводи…
Участникам той экспедиции «повезло»: ещё при эвакуации из вертолёта (машина не могла приземлиться, и выбрасывали всё на ходу) забыли один рюкзак с вещами. Но и то, что выгрузили, кое-как разместили в лодчонке. А потом группа попала под проливные дожди, и три дня подряд люди выкидывали разбухшие от влаги продукты: сахар стал сладкой водой, соль – солёной.
Распутин выкинул даже книги со старыми описаниями Лены – страницы превратились в кашицу в разбухшем переплёте… Все трое в глухих местах оказались впервые. Ориентиром служили лишь многочисленные ленские притоки, в которых мог разобраться только Устинов. «Мы сидели спиной друг к другу, Борис на носу лодки – я на корме. Каждый день мы обещали Семёну Климовичу, что завтра, как только Лена притихнет, мы сменим его на вёслах, но такое завтра так и не наступило», -- писал позднее Распутин. На подходе к Чанчуру путешественников встретил Владимир Трапезников, на тот момент старший охотинспектор Байкало-Ленского заповедника.
– Валентин Григорьевич спросил: «Владимир, а есть ли в селе пожилые люди, которые могли бы что-то вспомнить из прошлого?» Здесь неподалёку Осип Иванович косил сено, себе или кому-то – я не знаю. Он жил в Качуге, а здесь держал покосы, мастерил кадушки, был известным бондарем. Вот к нему я и направил Распутина. Смотрю, гость возвращается той же минутой, что перелез через забор. Спрашиваю с иронией: «А чё так долго толковище вели?» Валентин Григорьевич лишь махнул рукой: «Ай, неприёмный день, сказал!» Позднее подхожу к Осипу Ивановичу: «Ты почему Распутина не принял?» Бондарь вскинул руки: «Пошто? Я так не говорил. Дал понять, что занят, вечером надо приходить разговоры разговаривать…» Позднее Валентину Григорьевичу он смастерил в подарок кедровый бочонок. Писателя угощали вальком (валёк – речная рыба семейства лососёвых. – Авт.) и черникой.
Музейных объектов в Чанчуре могло быть больше. В усадьбе Тюрюминых стояла небольшая банька – куда без неё в тайге… Парилка – первое средство после гнуса и комарья: зуд и покраснение сразу проходят, без всяких мазей. А иначе не уснуть, всю ночь чесаться будешь. В бане не только мылся будущий Герой Советского Союза, но и ночевал Валентин Распутин.
– Однажды вечером подходит ко мне Валентин Григорьевич: «Владимир, разреши в той баньке ночевать…» Я опешил: «Да она крохотная: корова ляжет – хвост некуда заправить…» А он одно своё: «Ну разреши...» В общем, ночевал там. Позднее нас пригласили в Ангу на торжества, посвящённые святителю Иннокентию, туда же прибыла большая делегация с Аляски. Валентина Распутина всё время дёргали журналисты -- интервью, вопросы... В какой-то миг он мне моргает, мол, отойдём, надо поговорить. Отошли, он спрашивает: «Как там баня?» – «Народ моется, хвалит…» – «Да не та, а в которой я ночевал!» -- «Стоит, что ей будет...»
Когда дом-музей получил официальный статус (для этого Трапезников оформил дарственную государству на дом и прилегающую территорию), работники головного филиала через спутник обнаружили незарегистрированный объект на их территории – ту самую баню. Директор вызвал Трапезникова и приказал убрать. Все доводы, что в ней ночевал Распутин и мылся Тюрюмин, не подействовали. Раскатал Петрович баню по брёвнышкам, очистил территорию.
– Прошло время, директор спрашивает: «Зачем баню снёс?» -- вспоминает Владимир Петрович. – Я в ответ: «Так ты же сам приказал, мол, не положено...» а он: «Ну ты мог и не выполнить приказ – сейчас бы говорили, что в ней ночевал классик...» «Поздно», – говорю.
Жизнь и карьеру в таёжной глуши Владимир Петрович начал с должности штатного охотника. Считал себя фартовым промысловиком: всё получалось -- зверя добыть, ягоды набрать, рыбу поймать. Со временем стал добывать больше, чем коренные охотники, превзойдя своих учителей, приоткрывших для него здешнюю тайгу.
Жизнь Трапезникова резко изменилась с организацией заповедника, на территории которого оказались и угодья промысловика: в одночасье охотник остался без тайги, кормившей его.
– Но директор пошёл навстречу и одним из первых принял меня в штат заповедника. Нас тогда называли просто – лесники, – вспоминает Владимир Петрович. – В 1992 году мне предложили возглавить Верхне- Ленское лесничество, а это огромная территория – более 300 тысяч гектаров. Несмотря на большие расстояния, у нас был порядок, потому что каждый охотинспектор нёс персональную ответственность за свой обход. Рыболовные сети были объявлены вне закона, исключения касались лишь одной семьи.
Из аборигенов в то время в Чанчуре жил Толя со своим семейством. Его так и звали – Толя-тунгус. Жена Любава каждый год стабильно приносила мужу по ребёнку. Жили эвенки бедно, работы не было, кормились исключительно рекой и тайгой. Чтобы помочь коренному жителю прокормить детей, ему с подачи Владимира Петровича, в заповеднике придумали должность коневода. Хотя в Чанчуре на тот момент была лишь одна хромая кобылёнка. Когда пришла пора детям идти в школу, Толю с семейством эвакуировали в Бирюльку. Со временем дети выросли, Толи не стало, но его постаревшую жену в деревне по-прежнему зовут Любавой.
Так вот лишь Толе дозволялось ставить сети в Лене и её притоках. Он добывал ровно столько, чтобы прокормить детей: ни на продажу, ни даже на пропой не ловил – такая натура у эвенка. Для остальных жителей, включая инспекторов, и не только Чанчура, но и для заезжих, действовало строгое табу. Как только не склоняли Трапезникова смягчить режим – он ни в какую. Егерю попадались на браконьерстве простые граждане, чиновники и милиционеры (это только в советских детективах они честные и бескорыстные), бедные и состоятельные. Петрович наказывал всех без исключения, он и сегодня уверен в своей правоте: ведь знали, что здесь территория заповедника, значит – шли за зверем и рыбой, умышленно нарушая границы и законы. Нередко дела заканчивались в суде. Егерю угрожали, в том числе публично, в него стреляли, несколько раз в хлам разбивали машину, пытались спровоцировать, обвинив в браконьерстве... Петрович стоял на своём. Со временем, узнав, что Трапезников на кордоне, любители охоты и рыбалки сразу разворачивали лодки.
В заповеднике запрещено что-либо строить. Но неугомонный Петрович придумал в своё время маршрут экологического просвещения, защитив свой проект на научно-техническом совете. В Чанчур стали приезжать учащиеся Качугского района, и это были одни из лучших уроков в их школьной жизни – найти рассказчика круче Петровича почти нереально.
К сожалению, экологические проекты со временем прикрыли. Почему? Если коротко – не приносят денег…
Для примера: когда Дом-музей Александра Тюрюмина получил официальный статус, у работников головного филиала заработал в голове счётчик, они предложили его смотрителю, то есть Трапезникову, продавать билеты.
– Я был против этого: кто в такой глуши платить будет? Вообще, считаю, музеи должны быть бесплатными, – горячится Петрович. – Ещё царь Пётр, открывая кунсткамеру, велел посетителям-мужчинам наливать по чарке, а дамам предлагали кофею: «Ибо людей, жадных до знаний, следует приучать, а не деньги с них брать».
Несмотря на глушь непролазную, посетителей в музее было достаточно много, даже по городским меркам, о чём свидетельствуют книга посетителей и журнал отзывов, часть которых, кстати, на иностранных языках. Восклицательные знаки в конце предложений без всякого перевода дают понять оценку посетителей: они в восторге от увиденного.
– Когда действовал маршрут экологического просвещения, у нас появилась возможность строить зимовья, прокладывать тропы, – говорит Владимир Петрович, готовя одновременно уху из хариуса по-ленски. – Как много лет назад казаки Курбата Иванова, мы вышли к Байкалу, а потом возникла идея с часовней на истоке Лены, куда мы прорубили тропу, а это порядка 100 километров, поставили 4 избушки, оборудовали три дневные стоянки.
Прокладывать тропу к истоку Лены Трапезникову помогали в основном волонтёры-иностранцы.
-- С нашими такой номер не пройдёт -- сначала копейку заплати! А где я возьму?
– Лена для меня святая река, – говорит Петрович. – В этом я убедился, когда побывал у её истока. Река берёт начало из трёх озёр, они находятся друг от друга примерно в 200 метрах. Невероятная энергетика и породила идею поставить у истока великой реки какой-то особенный знак, символ, памятник. Первая мысль, в которой утвердился, – это должен быть образ женщины с раскосыми глазами, но с европейским лицом. Её волосы распущены, из вытянутых рук падает капля, образуя ручеёк, озеро… Если ты фартовый, то попробую найти эскизы. Никому никогда не показывал и не рассказывал, потому что не люблю говорить о том, что не сбылось, не получилось. Но тут особый случай…
– Ты смотри, что делается! – Владимир Петрович вошёл в дом и вновь появился на пороге уже через несколько минут. – Думал, нет их уже, а они вот, под рукой практически, в книге лежали! Сохранилось три эскиза, это одна девчонка из работников заповедника рисовала.
Кстати, много позднее, точнее в сентябре 2015 года, похожую идею памятника Лене в образе женщины реализовали в Олёкминске (Саха-Якутия), а вот Владимир Трапезников от подобного замысла отказался. Перед ним, словно ребус, возникло несколько неразрешимых задач. Первая: если ваять скульптуру, к примеру, в Чанчуре, то каким образом потом доставить её к истоку Лены? Для этого потребовался бы большегрузный вертолёт, типа Ми-26, а где взять его? Если работать над скульптурой непосредственно у истока, то и в этом случае необходимо первым делом завезти материал, а потом длительное время жить и охранять мастера от медведей. Сколько ему необходимо времени, чтобы завершить работу, -- два-три месяца? Вдруг дожди, а там шалаш особо не из чего поставить… Вопросов было больше, чем ответов. Владимир Петрович неоднократно бывал у истока, от идеи не отказывался, но и решение не приходило. В 1993 году с американским журналистом Дональдом Кронером он установил табличку: «Исток реки Лены». Но дальше дело не шло.
Когда уже казалось, что затея с памятным знаком невыполнима, неожиданно пришла другая идея.
– В 1997 году ЮНЕСКО отмечало 200-летие со дня рождения митрополита Московского и Коломенского святителя Иннокентия (Вениаминова). К торжествам готовились Русская православная церковь, Православная церковь Америки, а у нас в Анге, где выдающийся миссионер родился, на тот момент стояла тишина. У меня в голове мгновенно всё сложилось: коль святитель родился на Лене -- значит, у её истока необходимо поставить часовню в честь пастыря, ведь это был величайший человек. Современники писали: когда святитель отплывал в Америку, люди шли по шею в воде, провожая его. Это о чём-то говорит?
Сразу закипела работа. Идею Трапезникова поддержал глава Качугского района Валерий Попов, организовавший людей. На судоверфи пилили брёвна на сруб и крышу часовни. Параллельно собирали деньги на аренду вертолёта, и в августе 1997 года он доставил сруб к истоку Лены. К этому времени Трапезников с волонтёрами поставили зимовье для строителей часовни, ну и для туристов. Купол, луковку, крест, табличку из нержавейки выполнили работники авиазавода, её Трапезников с американским волонтёром занесли на себе. Спустя девять лет, в августе 2006 года, часовню освятили.
Один из последних завершенных проектов Владимира Петровича – карбас. Много лет с помощью плоскодонных плавсредств доставляли грузы в Якутию. Были у Петровича и другие задумки, увы, не получилось.
Вера в доброту, справедливость, благое дело – одно из сильных качеств Трапезникова. Таким он был при жизни, таким он остался навсегда.
Внезапный уход Владимира Петровича – это какая-то вопиющая несправедливость по отношению ко всем и ко всему. До сих пор во все это не верится, кажется, завтра рано утром раздастся звонок, а в трубке вместо приветствия знакомый голос: «Граф, не узнал? Бич чанчурский тебя беспокоит, я вот что думаю…».