Сразу предупрежу, что сама я уже ходила только в 10-ую баню, которая благополучно пережила Перестройку, до сих пор работает и... мы с вами гуляли в районе 8-ой Советской, где первая городская, дом Вампилова и т.д. Об этом статья лежит здесь:
Если кому-то интересен полный обзор иркутских бань, то вам по этой ссылке:
Ну, а если вы не любите бани - то могу предложить вам сегодня погулять по самым оригинальным подъездам старого Иркутска:
Почему захотелось об этом написать? В книге Маргариты Райхбаум "Моё иркутское детство" было воспоминание о походе в Курбатовские бани:
Смеялась, что туда ходил папа, когда выглядел примерно как этот мальчик в штанах на лямочках... неизвестный мальчик чуток постарше:
Папа, будучи трёхлетним карапузом, по бульвару Гагарина раз угулял аж до старого Глазковского моста, где его благополучно перехватили рыбаки, заняли разговором, а там уже испуганная бабушка Аня подбежала, хватившись ребёнка во дворе на 5-ой Армии...
Мамина семья ходила в Шварцевские бани. И мама вспоминает весь этот ад, пар, визги, бабушку, которая ударяет куском мыла по голове, а потом хочет "ошпарить" волосы... и то, как трудно было дышать:
На улице Красногвардейской/Поплавской много лет торчала ещё эта труба... кстати, когда я сдавала первый раз в ГАИ на права, то радостно завернула в этот двор по просьбе сотрудника, забыв включить поворотник. Не сдала, да. Со второго раза сдала в итоге. Трубы уже не было, а были новый дома...
Мне в детстве тоже было трудно дышать в этом пару, поэтому в бане я побывала лишь раз. Орала там и всячески выражала возмущение. Помню бетонные лавки, бетонный пол, серые шайки, пар, полутьму, голых людей вокруг... не восторге я осталась. В саунах и банях мне до девяти лет было очень тяжело, а потом случился первый сердечный приступ и... с тех пор я обхожу подобные места по дуге. Хамамы, источники, термальные источники... в санаториях мне всегда врач сообщает: - У нас для вас... пожалуй, только бассейн подходит:
Выше ссылка на статью об отдыхе в санатории "Электра" (там есть попытка объяснить столь нетривиальное название).
А вот Ивановские бани я помню уже только в таком "раскуроченном" состоянии (они были на Дзержинского - перед домом, где сейчас кафе "Вентус"):
Если я ехала из школы на 20-ке, то проезжала и видела всё это и... гадала - что это за чёрная ребристая штука, которая, вот, слева внизу.
Курбатовские бани я тоже застала в руинах:
Сейчас они отреставрированы, выглядят потрясающе!
В итоге "баню" я имела, пожалуй, дома у бабушки. Дома принятие душа проходило легко, а у бабушки обходилось без шампуня Джонсонс бэби ("он не щиплет глазки!" - кто пропел, тот старпёр молодец:), довольствоваться приходилось свежеоткрытым "Балетом":
И бабушка постоянно комментировала: - Полотенце дам хорошее... на батарейку бросим - тёпленькое! Китайское (как вариант "японское"!).
Эти приготовления отвлекали от главного - запихивания меня в огромный таз (висит в темнушке сейчас на крючке), который крутился и прыгал по ванне. Бабушка нещадно била меня куском мыла по голове, выполаскивала волосы под душем, приговаривая: - Ты посмотри, какая грязь!
Если мыло было смыто, то я открывала глаза, косилась на сугробы мыла в тащу, уворачивалась от металлического шланга и лейки душа, удивлялась, что никакой грязи-то и не видно, но... эти присказки, видимо, носили чисто ритуальный характер. Потом бабушка неизбежно желала "ошпарить" волосы кипятком и... орала я громко. После "ошпаривания", меня обмывали из душа, потом бабушка набрасывала горячее полотенце, выдёргивала меня из таза и... ставила на стиральную машинку, покрытую клеёнкой. Клеёнка была белая в оранжевую клетку. Напоминала скатерть. А машинка была ещё такая... с отжимом, который центрифуга, но выглядел он жутковато. Дома же у нас была смешная и пузатая "Малютка", которая задорно скакала по ванной комнате. У мамы кафель был голубым, у бабушки - жёлтым. Вообще комнатка была уютной - смешило только старомодное зеркало, которое висело с наклоном. Как старая картина. У мамы дома зеркало было овальным, конечно, висело оно без всяких наклонов, а просто прижатым к стенке...
Скоро все эти мыльно-рыльные вещи изменятся - сперва, значит, "Джонсонс бэби", потом я вообще перейду на шампунь "Шаума кидс" с ароматом кока-колы, а бабушка изменит любимому "Балету" с "камеем". Его мы ей дарили на Новый год и 8 Марта. Помните? Камэй "натюрэль" был белым, классический - красным, "шик" - чёрным, ...
Потом меня относили в спальню, гасили свет и... у бабушки не забалуешь - никакого чтения на ночь, сказок, бесконечного "водопоя" (попить водички-и-и-и!), просто бабушка гасила свет, оставляя щель света под дверью, а сама садилась смотреть телевизор. А я оставалась в темноте рассматривать сумеречные очертания мебели, дышать носом в пушистый ковёр на стенке и ждать, когда уже заорёт гимн из радио, который и будет означать "подъём!":
А вообще, наверное, я активно завспоминала бабушку, т.к. неумолимо приближаются и дни её рождения, и смерти... а у Воденникова в "Учительской колонке" тут всплыл старый текст, который я очень-очень люблю:
СТАКАН ДЛЯ ЛЕРМОНТОВА
"Бабушка разлюбила селедочку. Чай с лимоном. Всё забрала усталость.
А раньше – сколько ее помнил – повторяла, иногда даже слишком часто: «Вот всё, что люблю по-настоящему, – это селедочку и чай с лимоном». Пила чай из стакана тонкого стекла в подстаканнике. Чтобы стекло не треснуло, когда заливали кипятком, туда надо было положить чайную ложечку.
Впрочем, чайная ложечка иногда не спасала. То ли кипяток был слишком крутой, круче всех кипятков на свете, то ли стакан уставал.
«Хрып», – говорило стекло и вдруг растекалось мелкой лужицей. Но это только пока мелкой: надо было успевать ловить, переливать в непригодную для настоящего чаепития чашку, чтоб потом всё выплеснуть в раковину, дальше – вынуть из короны подстаканника на три части уже развалившийся стакан, промокнуть тряпкой залитый стол.
С селедочкой как-то было поспокойней – лежала себе разделанная сперва на кухне, теперь в фаянсовой селедочнице в комнате на столе, с кольцами лука и соусом: 5 ст. л. укуса, 11 ст. л. воды, 1,5 ст. л. горчицы, масло растительное, сахар и зачем-то щепотка соли. Зачем там была щепотка соли – для меня загадка: «селедочка»-то и так соленая.
А еще бабушка любила Лермонтова. «Он сильней Пушкина. Он просто умер рано. Но если дожил хотя бы до пушкинских тридцати семи – мы бы имели сейчас книги мирового гения».
– Ну вот кто, – спрашивала, – мог бы так написать?
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.
А еще – молодая тогда бабушка, лет пятидесяти, пока дочь и зять не переделали всё на современный модный манер (в старых фильмах можно увидеть эти бесконечные «софы» и мебельные «стенки»), говорила, что любит спать на сундуке. Большой такой сундук, как громоздкий комод, положенный плашмя, с гладкой крышкой. «На этом сундуке снятся особые сны».
В сундук были сложены все книги, не поместившиеся в шкаф. Серафимович, Борис Полевой, бесконечный факультативный Толстой (типа писем и дневников; основные его вещи, «Война и мир», «Анна Каренина» стояли, конечно, на почетных дневных полках; ну а всякое там частное: «В чем моя вера?», дневники и что-то про сельские школы – ушло в прямоугольную длинную темноту).
Впрочем, это моя фантазия – я не знаю, какие именно книги лежали у бабы Гали в сундуке. Не удосужился посмотреть: мне было неинтересно. А теперь жалею. Так что ж там были за книги? О чем они пришёптывали, с дремлющими силами в книжной груди, с не считываемыми для меня теперь именами и названиями? Какие могли навеять сны?
А еще бабушка любила своего мужа, моего дедушку, который умер молодым, и бабушка второй раз замуж уже не пошла. «Ну кого я еще могла полюбить, кроме Димы?»
Но все это книжная лирика – и вот стакан трескается (мы забыли положить туда ложечку), бабушка давно умерла, мебель еще раньше, мы не заглянули в сундук, не сподобились, а теперь уже сами разлюбили и чай с лимоном, и даже селедочку. Но делать нечего и жалеть нам не о чем.
Потому что – чем бог не шутит – может быть, напоследок, сквозь прощальный, но еще не плотный туман проступят наконец обложки книг с вдруг видимыми теперь названиями и нашепчут нам свои последние сладкие сны. А к кому-то потом даже придет Дима, как Лермонтов, в расстегнутом ментике с золотыми шнурками, и скажет, усмехнувшись: «Как же ты постарела».
И с бабушки слетит вся старость, вся телесная тяжесть, усталость и даже смерть".
Дмитрий Воденников: колонка в «Учительской газете», август 2023