1940 год
Лагерь стоял на краю тайги, и бежать из него никому даже в голову бы не пришло - на много-много километров вокруг только тайга, бескрайние леса, да за ними горы.
Женщин привезли на станцию и выгрузили на перрон, после чего под конвоем загнали в машины и повезли к лагерю. Там их поселили в сырые продуваемые бараки, где не спасали ситуацию даже маленькие печки, что находились в них.
Их разделили по разным баракам. Молодых женщин поселили в строение под номером три, а беременных, коих нашлось с десяток - в шестой барак. Пожилых женщин поселили в строение под номером один, "для удобства". Удобства для кого, никто не уточнял.
- Вот вам матрасы, вот кружка и ложка. Это всё. - Надзиратель поправил пояс и закрыл дверь, но тут же открыл её обратно, сказав громко: - Завтра в шесть утра подъем. Кто опоздает и не выйдет в строй, тот останется без еды.
Елена постелила на нары солому, что нашла в углу, затем кинула на неё старый рваный матрас, уверенная, что там всё кишит клопами. Она посмотрела вокруг и тихо прошептала:
- Я выстою. Я всё переживу...
В углу, на соседних нарах, сидела женщина лет тридцати, она была худая, с большими глазами и следами слез на лице. Звали её Марией и она была бывшей учительницей. Арестовали за то, что хранила дома запрещенную литературу, такую, как романы Евгения Замятина и Герберта Уэллса. Ей их привезла дальняя родственница, которая знала, что Мария ценительница книг. Хоть и запрещена была эта литература, а всё же Марии очень хотелось её прочитать. Эти книги увидела её падчерица Дарья, не любившая свою мачеху, и донесла на неё, сочинив при это, что якобы дома Мария одобряет эти книги и даже хочет их прочитать старшеклассникам. Вот так скромная учительница и мачеха подростка со сложным характером оказалась в лагере...
- А вас за что? - спросила она шёпотом у Елены.
- Прицепом пошла, - Лене не очень хотелось вот так в первый день рассказывать о себе.
- Муж?
- Да.
Мария кивнула и не стала спрашивать подробностей.
- Меня Машей звать.
- Лена, - молодая женщина протянула руку.
В ту ночь Елена не спала, она слушала, как храпят женщины, как плачет ребёнок в соседнем бараке, что родился по дороге в лагерь, слышала, как воет ветер за стеной, и думала: "Как? Как мы будем жить здесь?"
Лена уже давно забыла, как это улыбаться... А ведь совсем недавно её заливистый смех любила вся деревня, а красота её лица радовала взгляды. А теперь что? Уголки губ печально опущены, вместо красивого цветастого платка на плечах, да длинной косы, у неё коротко стриженные волосы, да на голове серая косынка, выданная вместе с лагерной робой.
Да, иногда и звонкая, бойкая птица попадает в силки...
Лена лежала и проклинала своего мужа, из-за которого оказалась здесь. Михаил активно обворовывал колхозный склад, на котором был помощником заведующего. Да только добытое он не в их маленькую семью приносил, а другую женщину кормил, что жила в соседней деревне, куда Михаил частенько отлучался "по делам". А жена, как водится, узнала обо всём последней. Она верила своему мужу, хоть и видела, что он в последнее время изменился.
Когда всё же после ревизии арестовали заведующего, тот был ни сном ни духом. А Михаил, не придумал ничего лучше, как сворованное, но еще не отвезенное той женщине добро, спрятать в подполе сарая дома покойной бабушки Елены, что находился по соседству.
Когда следователи вышли на Михаила, а это случилось довольно скоро, провели обыск не только у них дома, но и в соседней пустой избе, что находилась по соседству. Там и нашли треть мешка муки, два килограмма сахара, бидончик масла и ведро пшена.
Вот тогда Лена и узнала о делишках мужа - и о том, что у него есть другая женщина, и о том, что он на руку не чистый. Это было для неё огромным ударом, она думала, что не переживет этого...Только дальше было хуже, пришли и за ней. Нужно отдать Михаилу всё-таки должное, что следствие он уверял о том, что Лена ничего не знала, но кто поверил? Посчитали, что он выгораживает жену.
Михаилу дали пятнадцать лет, Лене шесть, а та женщина вроде как и ни при чем, говорила, что не знала, откуда Михаил берет провизию для неё... Любовницы не отвечали за действия тех, кому объятия открывали, а вот жены - другое дело.
****
Работа была адом. Лес, мошкара, руками с мозолями до крови они махали тупыми топорами, а надзиратели кричали на них, замахивались палками и считали, сколько брёвен те обработали.
Елена еле держалась. Она никогда не держала в руках топор, ведь до лагеря молодая женщина была обычной работницей дома культуры и отдыха в поселке, организовывающая мероприятия, районные съезды и продвигающая линию партии в отдельном взятом населенном пункте, а теперь, будто преступница какая-то, рубит толстые бревна.
- Ты что, барыня изнеженная? - кричал надзиратель. - Сильнее бей, а то голодной останешься!
Она била топором по стволу, покуда были силы, и пока не падала.
На обед была какая-то мешанина в мисках. Вода с капустой и кусочком чёрного хлеба или серая вязкая каша. Но ели все жадно и быстро, зная, что ничего другого не дадут. Иногда у Лены отнимали её порцию те, кто были сильнее и наглее.. Но это в первое время, пока она не показала свой оскал.
****
Прошли недели. Лагерная жизнь вошла в свой жестокий ритм. Подъем до рассвета, изнурительный труд, скудный паек, холодные ночи. Женщины начали узнавать друг друга лучше, делиться последними крохами еды, которые не успели отнять наглые зечки, поддерживать друг друга тихим словом или взглядом. В этом аду рождалась новая, странная общность.
Елена и Мария стали неразлучны. Они делили нары, последние крохи хлеба, свои страхи и надежды. Мария рассказывала Лене о книгах, которые она любила, о мире в этих произведениях, где люди могли свободно мыслить и говорить.
- Скажи, а твой муж.. - Елена как-то лежала на нарах и вдруг ей стало любопытно, что же стало с супругом Марии. Странно, почему она раньше не решалась задать этот вопрос? - Он никак не пострадал от действий своей дочери?
- Как же не пострадал... Когда мне вынесли приговор, Костя пришел ко мне и в глазах его была огромная тоска. Он врачом был в нашей больнице городской, ему место заведующего светило, а теперь он вынужден уехать в другой город, перевестись в районную больницу.
- Как думаешь, твоя падчерица уже пожалела о содеянном?
- Пожалела. Костя сказал, что она плакала и рыдала, прощения просила. Но думается мне, что не от жалости ко мне она слёзы лила, а потому что увидела последствия своего поступка. Только вот ничего уже не поделать. Книги те у меня всё же нашли. И сидеть мне за них два года.
- Два года... За какие-то книжки... - еле слышно произнесла Лена.
- За книжки, да. А вот ты? Ты за что отбываешь срок. Сколько тебе дали? Шесть лет сидеть. Понимаешь? Я хоть от любви к книгам пострадала, от любви к своему мужу Косте, а ты за что? Тебя муж предал...
- Я желаю ему гореть в аду, - сквозь слезы прошептала Лена. - На что он обрек нашу жизнь? Ладно сам пострадал, поделом ему, но я? Я тут при чем? Если разлюбил, так приди, честно скажи. Я бы боль почувствовала, но отпустила бы, держать не стала. Я выстояла бы. Это не я тут должна быть, а та женщина, что на чужое покусилась.
- А почему у вас не было детей? - спросила Маша.
- Был у нас сын, - Лена почувствовала, как слёзы покатились по щекам. - Он от кори умер два года назад в трехлетнем возрасте. Вот с тех пор Мишка и изменился.
- Это огромная утрата, - покачала головой Мария. - Жаль очень малыша, я могу только представить твою боль, а почувствовать её не смогу, так как мне не довелось стать мамой. Мне было девятнадцать лет, когда я вышла замуж за Костю, у которого имелась трехлетняя дочь. Его жена бросила с ребенком когда Даше всего годик был. Она знала, что я ей не родная мать, хотя я пыталась её заменить. Никогда не обижала, обстирывала её, кормила, вела себя с ней так, будто это мой родной ребенок. Но три года назад объявилась родная мамаша Дарьи и такое девочке наплела! В общем, одна ложь лилась из её рта. Костя запретил Ирине приближаться к его семье, но разве же возможно уберечь? Она у школы караулила, они договаривались с Дашей о встрече, а потом дочка стала говорить, что если бы не я, то отец бы опять с матерью сошелся. Не понимала, глупышка, что Костя в жизни не простит Ирину.
- Вам можно переписываться? - Лена еще сильнее почувствовала жалость к подруге по несчастью.
- Можно, - улыбнулась Мария. - Поэтому я с нетерпением жду от него весточки. А тебе можно переписываться?
- И мне можно, только мне писать некому. Я не знаю своих родителей, меня бабушка воспитывала с двух лет. Но её уж нет давно. Есть подруги, но я назвала бы их приятельницами, потому что когда всё случилось, то многие, да практически все, предпочитали держаться подальше. Сама понимаешь...
- Понимаю, - вздохнула Маша. - Ничего, если захочешь, я тебе свои письма читать стану.
- Я была бы рада, - улыбнулась Лена. - Пусть они и не мне будут адресованы.
Маша и читала. Письма позволялось присылать не часто, но в них Костя рассказывал о его любви к ней, о том, как ждет свою жену и испытывает чувство вины за дочь. А во втором письме он написал, что Дарья всё-таки сбежала от него к своей родной матери. Та лживыми словами вернула себе дочь, которую бросила в годовалом возрасте.
- Знаешь, мне жаль Костю, дочь он и правда любит. Но, может быть, оно и к лучшему - не знаю, как мне быть с ней, когда выйду на свободу. И как она будет смотреть мне в глаза.
- Всё хорошо у тебя будет, Маша. Только надо выстоять. Потерпеть и подождать, - Лена ободряюще приобняла подругу.
Но надежды на лучшее рухнули осенью 1941 года, когда Лене пришлось пережить еще один удар судьбы.
Продолжение