В вахтовом посёлке утро определяют не по солнцу, а по звуку. Сначала слышишь, как по территории прокатывается глухой тракторный бас, затем в раздевалке щёлкают молниями куртки, и только потом видишь свет – холодный, как стекло. Я проверил давление, расписался у фельдшера, подул в трубку. Ноль. В столовой взял яичницу и два куска хлеба «на потом». Термос с чаем щёлкнул, как затвор, – значит, день начался.
В боксах техника парила, будто лошади. Мой старый Б10М фыркал обиженно, но грелся ровно. Я всегда глажу его по боку, как живого, – не суеверие, просто договор с железом. Сегодня – расчистка и усиление вешек на сороковом километре. Ветер обещали боковой, к обеду метель. Время – до четырёх часов. Дальше – забьёт всё.
Стажёр
Стажёр Витя – девятнадцать лет, взгляд торопливый. Третий день на смене, руки не из плохих, но голову уносит впереди ног.
– Николай Петрович, мне к вам сегодня, – нервно усмехается. – Паша сказал, шоб научили «узким местам». – Не спеши самостоятельно учиться, – говорю. – Я покажу.
Он кивает так часто, что шапка елозит. Я вижу в нём себя, только без моих синяков. И ловлю себя на мысли: с такими проще работать, чем с умниками. Мы садимся каждый в свою кабину. Рации шипят, диспетчер равнодушно называет номер маршрута: «Третья смена, сороковой, усиление, окно четыре часа, на подстраховке – гусеничник Романа».
Дорога сорокового километра
Сороковой – как родинка: всегда его чувствуешь заранее. Там дорога выходит на открытый участок, тундра голая, ветер как плита. Вешки там всегда рвёт. Доехали, встали бортами к ветру, чтобы не сносило, проверили лопаты, верёвки, запасные рейки. Я показал Вите, как ставить вешку правильно: не по верхнему сугробу, а до плотного слоя, с подрезкой лунки, чтобы не качало. И главное – по линии, не «по глазу».
– Тут линия – не я, а память, – говорю. – Видишь вон те кусты? Они обманывают. Веришь вешкам и ГЛОНАССу, а не кустам. Понял?
– Понял, – говорит.
И уносит в руках первую рейку, как знамя. Ветер усиливается. Снег летит не хлопьями, а песком. Рация трещит, но пока держит. Витя ставит три вешки, я проверяю – неровно, но в допуске.
«Ничего, подправим на обратном».
Белая стена
К обеду небо стало ниже, как потолок в старой бане. В рации диспетчер: «Внимание, видимость падает. После четырёх – эвакуация». Я смотрю на часы: два пятнадцать. Осталось две рейки и одна проверка. Витя машет, зовёт – у него что-то закусывает. Я подхожу, он показывает перчатку: порезал палец о стальную ленту. Кровь сразу темнеет от холода. Я бинтую быстро, потом даю ему свой старый кожаный напальчник.
– Только не геройствуй, – говорю. – Я закончу.
Он мотает: «Я смогу». Глаза упрямые. Я знаю этот вид: когда больше боишься не крови, а того, что тебя отстранят. Мы возвращаемся к технике. Я говорю по рации Роману: «Держись ближе, метёт». Он отвечает коротко: «Понял». Ветер уже не воет, а давит.
Шаг в пустоту
На последнем пролёте Витя всё-таки делает лишний шаг. Хотел срезать. Я вижу это краем глаза слишком поздно. Нога уходит в мягкое, его ведёт в сторону откоса, где подсыпка пустая. Я рванул к нему и в тот же момент снег лёг на глаза глухой пеленой. Рация свистнула и замолчала. Витя держится за вешку, как за руку. Его качает.
– Замри! – кричу, но голос проваливается в ветер. Я подхожу с подветренной, беру его за куртку, выдёргиваю на наст. Мы падаем оба. Пока лежим, слышу только одно: как дизель на малом тянет воздух. И как-то ясно вдруг, что до четырёх мы не успеваем.
– Всё, – говорю. – Сворачиваемся.
– Но осталось-то… – начинает он. Я вижу, что он говорит это не про вешки. Он про свои доказательства «я могу».
– Осталось тебе домой добраться целым, – говорю. – Поехали.
Дорога назад
Мы поворачиваем машины носами в посёлок. Ветер бьёт справа, как противник, который перешёл в ближний бой. Видимость – десять-двадцать метров. Вешки, которые мы только что ставили, мелькают, как редкие спички. Я иду первым, Романа не видно, но я знаю, что он где-то сзади.
Через пять минут рация оживает: «Третья, ответьте!»
– Третья на связи.
– На сорок втором застрял КамАЗ с бочкой, просит сопровождение. Время — до четырёх ноль-ноль. Кто ближе?
Секунда тишины. Мы ближе всех.
Витя дёргается: ему бы домой. Мне – тоже. Но бочка на сорок втором – это не просто железо, это топливо и люди, которые замёрзнут. Я молчу ровно те пять секунд, что нужно, чтобы услышать себя. Потом нажимаю: «Третья. Возьмём». И понимаю, что беру не только бочку, но и Витю на экзамен, который я ему не назначал.
Гонка со временем
Счёт пошёл. Диспетчер повторяет: «Окно до четырёх». На моих часах – 14:40. Двадцать минут туда, десять работы, двадцать обратно – если без сюрпризов. Смешно. Мы идём по вешкам, которых местами уже нет. Я знаю дорогу на ощупь – где под колесом плотнее, где поддувает. В кабине пахнет солярой и мокрой шерстью перчаток. Витя сопит в рацию короче, чем нужно. Я выдыхаю длиннее, чем обычно.
– Смотри вперёд на две вешки, не меньше, – говорю. – Не привязывайся к бамперу. Дальнее – это жизнь.
– Понял, – шепчет.
Я думаю о рапорте. По правилам, такое поведение, как его шаг в пустоту, – минус в характеристику. По-честному – так и есть. Но есть ещё одна честность – учить, пока не поздно.
Трос и тишина
Сорок второй встречает нас белоснежной пеленой. КамАЗа не видно. Только в снегу темнеет пятно. Я вылезаю, ветер бьёт, как вода из пожарного ствола. Три шага – вижу кабину, занесённую по стекло. Бочка стоит на диагонали, задняя ось висит.
Винтить трос в такую погоду как заправлять иголку в перчатках. Руки дубеют, но работают. Витя рвётся помогать, я ставлю его в подветренный сектор, даю коротко команды. Он впервые слушает слово в слово.
– Не становись в линию троса. Никогда, слышишь?
– Слышу.
Трос скрипит, уходит к нам на ролик, я чувствую его толщину кожей, как будто это не металл, а жила. Даю газ. Бульдозер тянет ровно, не рывком. КамАЗ просыпается, качается, но не идёт. «Четырнадцать пятьдесят пять, парни!» – бьёт диспетчер. Я не отвечаю – некогда.
Витя делает полшага, чтобы посмотреть, и я впервые за день ору: «Стоять!» Он замер, и наконец-то правильно. Я добавляю обороты чуть-чуть, ровно настолько, чтобы гусеница не зашлифовала. КамАЗ вздрагивает, и тут ветер поднимает снежную пыль так, что всё белеет. Мы теряем друг друга. Мир становится большим белым домом без стен.
Я глушу. Тишина. Только дизель КамАЗа кашляет и замирает. Если сейчас сломаемся – останемся тут по-настоящему. Если дёрнем – порвём трос и словим отбойник. Витя где-то рядом и что-то кричит, но я не слышу. И вдруг в этой тишине простая мысль: не тянуть машиной, тянуть дорогой. Не геройствовать, а выровнять опору.
Тише едешь – дальше будешь
Я вылезаю, кивком зову Витю. Показываю жестами – свободный край бочки надо подсыпать. Он кивает. Мы копаем лопатами, потом я сдвигаю ковшом наст с соседней кромки, ровняю, как печник кладёт кирпич. Снег тяжёлый, но он ложится, если с ним разговаривать правильно. Это ремесло, и здесь торопиться – значит ломать.
Пятнадцать минут. Пальцы не чувствуют ручки лопаты. Витя работает молча, глупых вопросов не задаёт. Это и есть взросление – не слова, а то, что ты делаешь, когда страшно и быстро.
– Теперь, – говорю.
Мы снова цепляем трос. Я веду чуть назад, потом в диагональ. КамАЗ дёргается, фырчит и, наконец, проползает на свой наст, как зверь на берег.
– Есть! – орёт Витя не в рацию, а в метель. Я впервые улыбаюсь за день.
Вытащить бочку и себя
Мы ведём бочку по вешкам, как по струне. Витя уже не рвётся вперёд, а держит дистанцию так, как я просил утром. Время – после четырёх. Официально окно закрыто, но на практике – мы уже внутри воронки, где решения простые: довести людей и вернуться самим.
У ворот посёлка метель будто упирается в свет. Мальчишка на КПП поднимает шлагбаум, смотрит на нас как на людей, вышедших из телевизора. Водитель КамАЗа машет нам рукой, и выглядит это так, будто он молится. Я глушу двигатель. В кабине становится так тихо, что слышно, как остывает металл. Голова пустая. Добрались.
Рапорт и разговор
В раздевалке пахнет мокрой шерстью и чаем. Витя сидит на скамейке, держит руку на бинте.
– Я сегодня… – начинает.
– Ты сегодня был на вахте, – говорю. – Шагнул не туда, но вернулся. Научился стоять вне линии троса. За это не увольняют. За упрямство и глупость увольняют. Понял?
– Понял, – он смотрит в пол и кивает, но уже не часто. – Николай Петрович, а рапорт? Я достаю блокнот – не рапорт, а тетрадь, где пишу вечером по тридцать минут. Кладу его в карман. С рапортом проще.
– Завтра с утра придёшь на полигон. Будем ставить вешки до правильности. Сколько надо – столько и будем. А в рапорте напишу: «Инструктаж проведён. Нарушений не зафиксировано». Но это – аванс. Понял?
– Понял, – поднимает глаза и впервые смотрит прямо. Взгляд перестал бегать.
Я пью чай из крышки термоса. На термосе старая вмятина. Я помню, как она появилась: на другой метели, в другой жизни. Вмятины – это не позор, это карта, чтобы не блуждать в себе.
Запись в тетради
Вечером метель всё ещё шуршит по стенам общежития. Я сажусь на койку, достаю тетрадь, ставлю таймер на тридцать минут. Пишу заголовок: «Замри! – кричу, но голос проваливается в ветер»: история, где проверялась не техника, а люди.
Пишу, как мы тянули не машину, а дорогу. Как парень впервые услышал «стоять» и стоял. Как трос поёт, когда всё правильно. Как тащишь не КамАЗ, а самого себя.
Потом гашу свет, ложусь и слушаю, как за стеной кто-то храпит, а на душе медленно оттаивает. Я знаю, что завтра этот парень снова попросится ко мне, и я снова скажу «да». Потому что однажды меня тоже не списали, хотя поводов было больше. И потому что на Севере мы держимся не на правилах, а на людях, которые умеют их держать. Без геройств, но вовремя.
Утро после метели
Наутро метель осела. Сороковой опять смотрит, как чужой, но уже знакомый. Мы поедем ставить новые вешки – ровнее, чем вчера. Будет ветер, будет снег, будет молчание. Я дотронусь ладонью до борта бульдозера. Металл холодный, но живой. Дизель урчит – тише снегопада. И я опять скажу себе то, что говорю каждый раз перед работой: «Сделай хорошо – и завтра будет проще».
Сегодня у нас есть шанс стать ровнее. Хоть на одну вешку.
Друзья, если вам понравилась история, ставьте «лайк» и подписывайтесь на канал «Ямал-Медиа». Здесь мы ежедневно публикуем интересные статьи и видео о жизни на Крайнем Севере и не только, а также увлекательные факты и истории, происходящие на планете Земля.
Читайте также: