Рубиновый венец 115 Начало
Дарья сидела у маленького окошка, штопала рубашку. Свет пробивался тускло, зимнее солнце едва трогало стекло. В руках у неё была игла, пальцы медлили, прокалывая грубую ткань. Шить Дарья толком не умела, но сёстры терпеливо учили её.
На ней было простое, тёмное платье, которое она купила на рынке. Все те наряды, что когда-то подарил Алексей, лежали убранными. В монастыре для них не было места. К тому же все те платья стали малы: Дарья раздалась в талии, живот округлился, и любая прежняя одежда стесняла. Даже юбка, которую матушка Елизария дала ей в первые дни, теперь не сходилась.
Дарья шила молча, но рядом хлопотала сестра Зоя — молодая, словоохотливая монахиня, с которой Дарья делила келью. Зоя была доброй, глаза у неё смеялись даже тогда, когда она журила Дарью за кривой стежок.
— Смотри, как надо, — поправила она её руку, — иголку надо вести ровно, не спеша, иначе край будет корявый. А то у тебя не штопка, а пляска получается.
Дарья улыбнулась в ответ, смутилась.
— Ничего, научишься, — ободрила Зоя. — Ты, барыня, привыкла, что за тебя всё делают.
Дарья махнула рукой.
— Да какая же я барыня? — сказала она устало. — Без дома, без имени, без средств к существованию.
Зоя хитро прищурилась.
— Всё равно видно, как ты речь держишь. Уличные девки так не говорят. А ты говоришь, как барышня.
Дарья вздохнула и уронила руку на колени.
— Барышня, говоришь… Только барышней я была недолго.
Зоя села рядом, подперев щёку рукой.
— Расскажи, как барыни живут. Вон какие у тебя платья были, когда ты сюда пришла. Так просто они не появляются.
Дарья помолчала. Вспомнился Алексей, их венчание, ночи в саду, радость и боль, разлука. Сердце защемило, и глаза заслезились. Она отвернулась к окну.
Зоя хотела ещё расспросить, но сдержалась. Она только мягко накрыла руку Дарьи своей ладонью и сказала:
— Не переживай, будет новая жизнь. Теперь уже здесь. Господь всё устроит.
Дарья кивнула, но в душе её царила тоска. Всё, что было связано с Алексеем, не отпускало её. И всё чаще, глядя на округлившийся живот, она думала, как будет жить дальше.
Первые дни в монастыре были для Дарьи мучительными. Ей казалось, что за ней следят, что Наталья Петровна вот-вот явится и отправит ее как можно дальше от Петербурга. Она вздрагивала от каждого шороха, оглядывалась по сторонам, боялась выходить за ворота. Даже на службах она стояла в самом тёмном углу, словно желая раствориться в полумраке, и внимательно следила за всеми, кто входил в храм.
Но со временем тревога стала стихать. В храм приходили одни и те же люди — в основном, старушки из рабочего квартала. Их лица, усталые и добрые, постепенно стали привычными. По воскресеньям и большим праздникам церковь наполнялась народом. Сюда шли семьями, и тогда казалось, что храм тесен, чтобы вместить всех желающих. Но и в эти дни никто на Дарью не обращал особого внимания.
Сёстры относились к ней доброжелательно, поддерживали, видели, что она вовсе не барыня, а такая же, как они, только со своей тайной. Постепенно и в самой Дарье что-то стало меняться: страхи отходили, появлялось ощущение, что здесь она под защитой.
Матушка Елизария, настоятельница, смотрела на Дарью одобрительно. Но прежде в ее кабинете состоялся долгий и серьезный разговор. В присутствии отца Митрия.
Дарья, дрожа от бессилия и страха, рассказала им всё: о том, что нет у неё ни родных, ни дома, о жизни у Раиды, о тяжёлом труде, о венчании с Алексеем, о том, что теперь она осталась одна и за ней охотятся какие-то люди. Призналась, что мало что знает о своем происхождении и о том, что в её кукле спрятаны драгоценности, оставшиеся от матери.
— Покажи, — строго велела матушка Елизария.
Дарья послушно достала куклу. Ожерелье, кольцо, одинокая серьга блеснули в свете лампы. Настоятельница нахмурилась, помолчала и тихо сказала:
— Убери это. Здесь они тебе не нужны.
- Еще у меня есть деньги. Мне Алексей оставил. Обещал еще присылать. Но он не знает, что теперь меня нет у мадам Эльзы. И я не узнаю, по какому адресу ему писать.
- Деньги тебе понадобятся. Если ты здесь останешься, придется купить другую одежду, - задумчиво сказала матушка Елизария.
- Прошу вас, умоляю, - Дарья бросилась к матушке, опустилась на колени, - не прогоняйте меня. Мне совсем некуда идти. Мне нужно дождаться Алексея, он приедет летом. А эти люди…, они меня везде найдут. Я их боюсь, - Дарья рыдала, дрожала всем телом.
-Встань, - строго велела матушка. – Мы посоветуемся с отцом Митрием. А пока иди в трапезную. Там тебя накормят. Поешь и придешь.
Кусок в горло не лез. Дарья выпила чай, размочив в нём несколько сухариков. На ватных ногах вернулась в кабинет.
— Живи у нас. Но помни — монастырь не гостиница. Здесь труд и молитва. И к хозяйке квартиры больше не ходи. Накликаешь еще на нас неприятностей. Живи тихо, незаметно. А летом, когда твой Алексей вернется, там решим, что делать. Жить будешь с Зоей. Она расскажет все порядки.
Дарья приняла это с благодарностью.
Однако через несколько недель и настоятельницу, и батюшку Митрия ждал неожиданный разговор. Дарья тихо призналась Елизарии, что ждёт ребёнка. Та на мгновение застыла, не скрывая, что оказалась в затруднительном положении. Пригреть беременную девицу, за которой еще и неизвестно кто охотился, означало навлечь на себя неприятности.
-Иди пока. Зайди ко мне вечером, - велела она Дарье.
Вечером, когда службы уже закончились и монастырь погрузился в тишину, за окнами тихо шумел ветер, матушка Елизария ждала Дарью. Комната настоятельницы была простой: стол с Евангелием, лампада, полки с книгами, несколько икон на стенах.
Дарья вошла, низко поклонилась и встала у порога.
— Подойди ближе, дитя, — сказала Елизария, не поднимая глаз от книги. — Садись.
Дарья робко присела на скамью.
Матушка посмотрела на неё так пристально, что у Дарьи заныло сердце.
— Скажи мне честно, — начала она, — чьё дитя ты носишь под сердцем?
Дарья опустила голову. Ладони её дрожали.
— Мужа моего… — прошептала она. — Мы венчались в церкви. Он уехал. Я одна осталась.
— Венчались, — повторила Елизария. — Завтра проверим.
— Алексей … уехал за границу учиться. Так хотели его родители. — Голос Дарьи сорвался. — Он обещал вернуться через год, - как заклинание твердила Дарья.
На другой день матушка Елизария взяла Дарью с собой. Девушка сидела в закрытой карете и показывала путь — к той самой церкви, где её венчали с Алексеем. Настоятельница хотела удостовериться. Разговор с местным священником был коротким: он подтвердил, что венчание действительно было, и Дарья не лгала.
В карете матушка Елизария долго молчала.
— Ты ещё очень молода, — сказала она, наконец. — Одна, без защиты семьи, без имени. И теперь ждёшь дитя. Это тяжёлое испытание. Но это крест, который нужно нести.
Дарья всхлипнула и подняла на матушку глаза.
— Я боюсь, матушка… Что будет с моим ребёнком? У меня ничего нет. Ни дома, ни средств…
Настоятельница не смягчилась, но в её взгляде появилась теплота.
— Господь не оставляет тех, кто на Него надеется. Ты уже здесь, в обители, значит, не погибнешь. Мы приютим тебя. Ты будешь трудиться вместе с сёстрами, и никто тебя не прогонит.
Дарья кивнула, не удержав слёз.
— Спасибо вам…
— Благодари не меня, — строго ответила Елизария, — а Бога. Я не позволю, чтобы ты роптала или леность себе позволяла. Труд и молитва — вот что сохранит тебя и дитя твоё. Сможешь ли ты нести этот крест?
Дарья вытерла глаза рукавом.
— Смогу, матушка. Ради него… — она положила руку на живот.
Елизария благословила её.
— Хорошо. Отныне ты не сирота и не беглянка. Ты под покровом монастыря. Живи честно, и Господь устроит твою судьбу.
Дарья вздохнула с облегчением. Впервые за долгое время на душе стало чуть спокойнее.
С того дня жизнь Дарьи вошла в монастырский ритм. Она помогала на кухне, подметала в церкви, чистила подсвечники. Ей поручали лёгкую работу, щадя её силы. Постепенно она привыкла к строгому порядку: вставать с первыми ударами колокола, идти на утреннюю молитву, потом работать. Когда сестры опять уходили на молитву, ей дозволялось отдыхать. Лёжа на жесткой кровати, она думала об Алексее. Мысленно рассказывала ему свои новости и ждала лета, когда он должен вернуться.
Был тёплый вечер. В келье Зои горела свеча, мягкий свет ложился на стены, на кровати, на икону в верхнем углу.
Дарья сидела на лавке, вязала носки. Вдруг она резко замерла, приложила ладонь к животу и побледнела.
— Что с тобой? — испуганно спросила Зоя, бросив в сторону шерсть.
Дарья подняла на неё глаза — огромные, сияющие, как будто в них вдруг вспыхнул свет.
— Он… — голос её задрожал. — Он шевельнулся…
Она осторожно положила обе руки на живот, словно боялась спугнуть это чудо.
— Кто? — не сразу поняла Зоя.
Дарья улыбнулась, и в этой улыбке было столько счастья, что Зоя ахнула.
— Ребёнок… мой…
Келья будто ожила. Обычная тишина превратилась в тишину святую, наполненную чем-то большим. Дарья сидела неподвижно, слушая себя, своё тело, свой внутренний мир. Она впервые ясно почувствовала: она не одна. Там, внутри, жизнь.
Зоя бросилась к ней, присела рядом.
У Дарьи на глаза навернулись слёзы. Она вспомнила Алексея, его глаза, его руки, его голос, и в груди стало тесно от тоски.
— Он не знает… — прошептала она. — Он не знает, что у него будет сын… или дочь…
Зоя крепко обняла её за плечи.
— Ничего. Господь устроит. Когда-нибудь он узнает. А пока радуйся. Это ведь не беда — это твоя радость.
Дарья кивнула, прижимая руки к животу. Слёзы катились по щекам, но это были слёзы горя и счастья одновременно. Впервые за долгие месяцы она ощутила не только потерю, но и дар.
Зоя, не сдержав радости, на следующий день рассказала другим сёстрам о том, что у Дарьи «ребёночек зашевелился». Вести в монастыре разносились быстро, и к вечеру каждая сестра, встречая Дарью в коридоре или на кухне, задерживала на ней взгляд — мягкий, тёплый, будто заговорённый.
— Ну, Дашенька, — улыбалась старшая сестра Марфа, — значит, скоро у нас в обители будет младенец. Господь благословил!
Дарья смущённо опускала глаза, щеки её розовели, но сердце согревалось. Её больше не сторонились, как в первые дни. Теперь каждая сестра будто хотела прикоснуться к её счастью.
С этого дня жизнь Дарьи изменилась. Сёстры старались оградить её от всякой тяжёлой работы. Если раньше она таскала ведра с водой, помогала на кухне месить тесто, то теперь её осторожно отстраняли.
— Ты лучше свечи чисти, или книги перебирай, — говорила Марфа, отнимая у неё тяжёлый котёл. — А воду мы сами принесём.
— И подсвечники мы сами протрем, — добавляла другая сестра. — Тебе нынче покой нужен.
Дарья сначала стеснялась, но потом поняла: они делают это от сердца. Никто не упрекал, не завидовал. Наоборот — поддерживали.
Вечерами в келье Зои теперь собирались несколько сестёр, и Дарья нередко становилась в центре тихого разговора.
— А он толкается? — шептала одна.
— Да, — улыбалась Дарья, — даже ночью.
И все смеялись, словно делили её радость.
В монастыре знали: Дарья не просто девушка, а венчанная жена барина. Но барин уехал, а его мать не хочет признавать брак. Эта истина лежала тяжёлым грузом на сердце Дарьи.
— Ничего, — говорила матушка Елизария, благословляя её, — мы будем молиться за тебя и младенца. У Господа нет чужих детей.
И сёстры действительно молились. На утренних и вечерних службах Дарья нередко слышала в тишине своих молитв шёпот других голосов, которые добавляли: «о здравии рабы Божией Дарьи и младенца её».
Эта забота грела её сильнее любого огня. Теперь она не чувствовала себя одинокой. Пусть где-то там, за стенами монастыря, её ждали враги, интриги и холод богатого мира — здесь, среди этих простых и строгих женщин, она обрела опору.
Каждое утро, просыпаясь под звон колокола, Дарья гладила ладонью округлявшийся живот и шептала:
— Мы не одни.
И верила: молитвы сестёр помогут ей.