Глава 17. Первый упрёк. Рана, которая не заживает.
Тишина, установившаяся в их доме, была обманчивой. Она была не миром, а затишьем перед бурей, тонким льдом, под которым булькала и клокотала лава непроизнесенных обид и подозрений. Заина не могла простить. Найденная фотография стала для нее не просто уликой, а символом первоначального, фундаментального обмана, на котором был построен их брак. Она лежала в самом сердце их отношений, как заноза, напоминая о себе при каждом неловком движении, при каждом напряженном молчании.
Первый упрёк вырвался у неё спустя несколько месяцев после свадьбы, во время одной из их первых по-настоящему бытовых ссор. Повод был пустяковым — Аслан забыл купить соль, которую она просила его принести ещё утром, и теперь ужин стоял под угрозой срыва. Заина, уставшая после долгого дня, проведённого у печи, с раздражением помешивала полуготовый суп.
«Ну как можно было забыть? Я же тебя с утра просила! — в её голосе впервые прозвучали нотки не просто досады, а настоящей обиды. Она чувствовала, что её труд, её старания не ценятся, воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. И это чувство прорвало плотину её терпения. — Тебе вообще что-нибудь важно в этом доме? Или ты только и можешь, что думать о своём?»
Аслан, читавший газету в углу, оторвался от неё и вздохнул. «Ну, извини. Забыл. Схожу сейчас к соседям, попрошу немного».
Но его спокойный, отстранённый тон лишь подлил масла в огонь. Его готовность быстро исправить ошибку, без лишних эмоций, была воспринята как равнодушие. Заина резко повернулась к нему, и в её глазах стояли слёзы злости и беспомощности.
«Что, твоя русская невеста лучше меня готовила? — выпалила она, и в комнате повисла гробовая тишина. Сама ужаснулась сказанному, но остановиться уже не могла. Слова, копившиеся неделями, вырвались наружу. — Она, наверное, никогда бы не позволила себе такой оплошности? Или ты у неё вообще не бывал дома, только украсть хотел?»
Аслан онемел. Он побледнел, как полотно. Газета в его руках бесшумно соскользла на пол. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых читались сначала шок, затем боль, а потом — медленное, тёмное понимание. Он попытался отрицать, отшутиться, сделать вид, что не понял намёка. «О чём ты? Какая русская? Что за чепуху ты несешь?»
Но яд подозрения, однажды попав в её сердце, уже делал своё чёрное дело. Она видела его замешательство, его бледность — для неё это было лучшим подтверждением её правоты. «Не притворяйся! — голос её срывался. — Я всё знаю! Всё село знает! Ты хотел другую! Меня тебе навязали, а ты… ты всё равно там, с ней!»
С тех пор эта тема, как проклятие, стала вечным, незваным спутником их семейной жизни. Любая неурядица, любая, даже самая мелкая ссора о неснятых ботинках или невынесенном ведре неизбежно, по спирали, возвращалась к «ней», к той девушке с фотографии, которую он хотел украсть, которую предпочёл своей законной жене. Это стало их главным, излюбленным оружием, единственным способом Заины достучаться до его, как ей казалось, спящей совести и главной раной Аслана, в которую она, сама того не желая, снова и снова тыкала пальцем, чтобы убедиться, что он ещё живой, что он ещё может чувствовать боль.
Глава 18. Молчаливое осуждение. Давление рода.
Со временем история перестала быть личной трагедией двух молодых людей. В тесном, сплочённом мире чеченского села, где жизнь каждого на виду, а честь семьи ценится выше личного счастья, она стала достоянием общественности. Сначала об этом шептались на кухнях женщины, потом, за кружкой пива, обсуждали мужчины, покачивая головами. Для общества, веками жившего по строгим, незыблемым правилам, где брак — это прежде всего союз родов, а не соединение сердец, поступок Аслана выглядел как минимум легкомысленным, а как максимум — позорным.
Глупый юношеский порыв, попытка пойти против воли родителей, предпочтение чужой девушки своей — всё это виделось проявлением слабости характера, дурного воспитания, недостаточной любви к своему дому, своему тейпу. На него стали смотреть с немым, но оттого не менее ощутимым осуждением. Взгляды, которые он ловил на себе на сельских сходах, во время праздников Ураза-байрам, в очереди в местный магазин, были говорящими. В них читалось неодобрение, жалость, а иногда и презрение.
Его собственный отец, некогда громогласно клеймивший его позором, теперь, когда страсти поутихли, смотрел на сына с тяжёлой, укоряющей думой. Он видел, как тот чахнет, уходит в себя, и в глубине души, может быть, жалел его, но не мог и не хотел этого показывать. Суровый закон гор не признавал снисхождения к слабости. Свекровь, сначала принявшая Заину как родную, старалась её поддержать, но порой и она не могла скрыть жалостливых взглядов, брошенных в сторону невестки, и укоряющих — в сторону сына. Её взгляды словно говорили: «Вот, посмотри, какую хорошую девушку ты не ценишь, из-за каких-то своих глупостей».
Аслан чувствовал это молчаливое, всеобъемлющее давление на каждом шагу. Оно витало в воздухе, ощущалось в сдержанных приветствиях соседей, в слишком громких разговорах, замолкавших при его приближении. Он был наказан не только собственной совестью и вечными упрёками жены, но и мнением своей же среды, того самого мира, ради сохранения устоев которого его и поженили с Заиной. Он был изгоем в своей же крепости. Он пытался заглушить боль работой, уходя в поля с первыми лучами солнца и возвращаясь затемно, до изнеможения, чтобы не оставалось сил ни на что, кроме сна. Но тень несбывшейся любви и всеобщего осуждения, как привязчивая тень, преследовала его повсюду. Он был в ловушке, стены которой были выстроены из традиций, упрёков и собственных несбывшихся надежд. И выхода из неё не было видно.