Мысли о разговоре с детективом, не покидали Кирилла Леонидовича весь день. Мать была права: Волков — авантюрист. Одного не мог понять хирург Бориславский — почему его собственный желудок сжимался от неприязни не только к Никите, но и к себе самому, к этому грязному методу? Кирилл взял телефон, набрал номер матери. Ее голос в трубке был спокоен:
— Мама, ты одна?
— Кирилл, есть какие-то новости? — проигнорировав вопрос сына, спросила Вера Петровна.
— Мама, детектив прислал данные. У Волкова серьезные финансовые проблемы, большие долги. Квартира матери под залогом. Он на грани потери жилья.
— Ясно. Очень показательно. Бедность и долги — плохие советчики. Ты знаешь, что делать, Кирилл. Используй эту информацию аккуратно, через третьих лиц. Пусть он почувствует, что продолжение его активности приведет к немедленным и очень неприятным последствиям, главными из которых будут потеря работы, обличение в попытке шантажа в глазах его коллег, понимаешь? Он должен исчезнуть добровольно и навсегда.
— Понимаю, мама, — с трудом выговаривая каждое слово, произнес средний сын, — я разберусь.
Он положил трубку, чувствуя привкус горечи во рту. Он был хирургом, спасал жизни, а теперь опустился до того, что занимался грязным шантажом. Ради чего? Ради мифа о безупречном отце? Он взял со стола фотографию отца в хирургическом халате – сильного, уверенного, безупречного. Или это тоже был миф?
*****
Марина чувствовала себя как на минном поле. Утро прошло в тревожном ожидании бабушкиного гнева, но Вера Петровна вела себя как обычно — холодно, собрано, вежливо, неприступно и это было страшнее крика. Марина ловила острые, оценивающие, как скальпель, взгляды. Она знала, что конверт у бабушки, значит, она знала и его содержимое, но почему же ни грамма не волнуется? А может вы конверте не было никаких тайн? Марине отчаянно не хватало совета. Она тайком отправила Никите сообщение: “Жду тебя в кафе в 14.00. Срочно. Это очень важно.”
“Черная лошадь” встретила новых посетителей пустотой. В послеобеденную пору, здесь обычно никого не бывало. Когда Марина зашла в кафе, Никита уже ждал. Сегодня парень выглядел еще более уставшим и напряженным.
— Что случилось? Ты в порядке? — спросил он сразу, без предисловий.
Марина опустилась на стул, сглотнув комок в горле.
— Бабушка все знает: знает о нашей встрече, о разговоре и конверте. Она отобрала его, — Марина понизила голос до шепота, — я думаю, мой отец, который часто подслушивает чужие разговоры, услышал что-то важное. Бабушка говорила что-то страшное про деда и про моего прадеда. В нашем доме совершилось какое-то преступление и, может быть, даже не одно. Никита, мне страшно об этом говорить. но все указывает на то, что я — внучка монстра.
Никита побледнел. Он медленно сел и провел рукой по лицу:
— Боже мой, это подтверждает то, о чем шептались в клинике. Я имею в виду то, что Леонид Аркадьевич хотел избавиться от своего коллеги – столкнуть его с лестницы. Марина, это же… — молодой человек не договорил, но в его глазах был ужас.
— Я знаю, — прошептала Марина, — и бабушка знала или подозревала! И молчала, представляешь? Но почему она молчала, что ее заставляло — вот в чем вопрос, — внучка профессора Богуславского посмотрела на Никиту, — у тебя есть еще что-то, что может пролить свет: Письма матери, ее дневники?
Никита помрачнел. Он нервно огляделся, затем достал из внутреннего кармана не конверт, а несколько сложенных листов, исписанных мелким, неровным почерком.
— Это не письма от него, это мамины записи. Не дневник, а мысли. В последние месяцы, когда она уже знала, что умирает, она боялась говорить вслух, но записывала. Мама писала об отце, об их отношениях, о его характере, — Никита положил листы перед Мариной, — читай, но будь готова прочесть там и о своей бабушке — о Вере Петровне.
Марина с трепетом развернула первый лист. Почерк был неровным, иногда почти неразборчивым. Было понятно, что женщина, которая писала, была очень слаба. Девушка начала читать, и мир вокруг перестал существовать.
“Лёня в тот день снова был в ярости. На этот раз из-за какого-то отчета в клинике. Разбил стакан об стену. Глаза как у зверя. Я боялась пошевелиться. Он всегда был таким. Помню, как он рассказывал про конфликт с ассистентом Семеновым. Тот осмелился критиковать его метод. Лёня говорил: “Я его поставил на место. Буквально. У лестницы в старом корпусе”. Голос был зловещий и, как будто даже, довольный. Я тогда подумала: “Боже мой, он что, столкнул его?” Но потом увидела Семенова — он хромал, но был жив. Сказал, что оступился, но я помню глаза Лёни, меня не обмануть”.
Марина перевела дух. Подтверждение истории с лестницей на работе. Она перевернула лист.
“Он иногда говорил о своем отце с презрением. Называл его слабым, никчемным человеком, говорил, что тот мешал ему, не давал денег на исследования, на открытие клиники. Долго я наблюдала за ненавистью Леонида к своему отцу, а потом отец неожиданно “упал” с лестницы. Лёня получил наследство и все, что хотел. Как же так получилось, что отец свернул себе шею как раз в тот момент, когда Лене очень нужны были деньги?
А Вера — его жена, она всегда знала, каков он на самом деле, но она молчала. Почему? Однажды, в пылу ссоры, когда он упрекал ее в холодности, она крикнула: “Ты думаешь, я не знаю, что случилось с отцом? Я видела, как ты стоял наверху! Видела твои глаза!” Леня замолчал, побледнел, а потом схватил ее за руку с силой и сквозь зубы прошипел: “Заткнись или пожалеешь. Ты же знаешь, на что я способен. И помни — если я упаду, ты упадешь со мной. У тебя свои грехи, Вера. Свои тайны, который разрушают наш дом и в конце-концов разрушат наших детей
Все это происходило на моих глазах, практически. В то самое время, когда Вера ворвалась в клинику, я была в кабинете Леонида. Секретарь успела предупредить и все, что мне оставалось — спрятаться в шкафу в его кабинете.
Так вот…. этот разговор между мужем и женой до сих пор не дает мне покоя. Что он имел в виду? Какие тайны есть у безупречной Веры — этого я так и не узнала, но после того скандала в кабинете, Вера стала еще холоднее, и еще молчаливее. Казалось, что Леня держит жену на крючке. Как он держал меня…”
Марина подняла глаза на Никиту. В ее собственном взгляде читался шок.
— Он шантажировал бабушку своим знанием, вернее, знанием ее тайны? — девушка смотрела на листы, как на откровение апокалипсиса, — какие у бабушки могут быть грехи, о чем пишет твоя мама?
Никита мрачно кивнул:
— Мама так и не поняла, но она чувствовала, что между ними была какая-то страшная, обоюдная сделка молчания. Леонид Аркадьевич покрывал Веру Петровну, она покрывала его. Цена молчания — вечная ложь и жизнь в аду.
Внезапно телефон Никиты резко зазвонил. Он вздрогнул, посмотрел на экран — незнакомый номер. Молодой человек поднес трубку к уху:
— Алло? Да, это Волков.
Голос в трубке был мужским, холодным, безличным:
— Господин Волков? Говорит представитель кредитного отдела “Центрального Траста”. Ваш кредитный договор под номером 457-КД. У нас возникли вопросы. Серьезные. Касательно предоставленных Вами документов при оформлении. Возможно, имеет место подлог. Это тянет на уголовную статью, а также ставит под сомнение Вашу профессиональную репутацию как врача.
Никита побледнел как полотно. Его рука с телефоном дрожала:
— Что? Какие подлоги? Это ошибка! Какие документы? Я все предоставил честно!
Голос в трубке стал еще четче:
— Ошибки, увы, нет. Мы уже направили запрос в Вашу поликлинику для проверки Ваших данных и готовим обращение в правоохранительные органы. Однако, есть возможность урегулировать вопрос мирным путем. При условии немедленного прекращения всех контактов с семьей Бориславских и Вашего отъезда из города. Навсегда. В противном случае, последствия будут самыми печальными для Вас. Подумайте. У Вас сутки.
Связь прервалась. Никита опустил руку с телефоном, его лицо выражало шок и полное бессилие. Он посмотрел на Марину.
— Они нашли мои долги. Мою квартиру. И они грозят уничтожить меня, обличить в мошенничестве, лишить работы, лишить всего, — голос молодого человека сорвался, — это твоя семья, Марина. Твоя бабушка, твой дядя-хирург, а может быть даже и твой отец, они хотят меня сломать.
Марина почувствовала, как ее охватывает волна гнева и стыда. Бабушка. Кирилл. Они не стали отрицать или спорить. Они просто пошли на уничтожение. Грязное, беспощадное.
— Никита, я я не знаю, что сказать. Это ужасно. Но ты не можешь уехать! Ты не можешь позволить им запугать себя!
— А что я могу сделать? — в голосе Никиты прозвучала горькая безнадежность, — они могущественны, у них связи, деньги. А у меня — долги и мамина квартира, последнее, что от нее осталось. Я не могу рисковать, — парень поднялся из-за стола, лицо его было пепельно - серым, — прости, Марина. Возможно, это конец. Возьми записи мамы. Может, там есть ответ. Найди правду. Ради твоей тети, ради всех. Я , наверное, больше не смогу помочь.
Он резко развернулся и вышел из кафе, оставив Марину сидеть с листами исписанной бумаги в руках — последним завещанием Лидии Волковой и страшным обвинением семье Бориславских. Шантаж. Угрозы. И намек на взаимную тайну Веры и Леонида. Марина сжала листы. Она не могла позволить Никите сломаться и не могла позволить правде снова быть погребенной.
*****
В особняке, Вера Петровна принимала доклад Кирилла по телефону. Услышав, что “сигнал” Никите Волкову передан, она удовлетворенно кивнула:
— Хорошо, сынок. Теперь этот гаденыш исчезнет, как дым, — хозяйка дома Бориславских положила трубку, ее план выполнялся по строго намеченным пунктам. Внешняя угроза нейтрализована, оставалось разобраться с внутренней — с Андреем.
Мать поднялась в комнату старшего сына. Дверь была не заперта. Андрей сидел на кровати, спиной к двери, глядя в стену. Он не обернулся на ее шаги.
— Андрей, — произнесла Вера Петровна четко, — нам нужно поговорить о вчерашнем вечере и о том, что тебе... показалось.
Андрей Леонидович медленно обернулся. Его глаза были красными, запавшими, но в них горел странный огонь — смесь ненависти, страха и отчаянной решимости.
— Показалось? — он хрипло рассмеялся, — мне “показалось”*, что ты говорила про деда Аркадия, про лестницу, про его огонь гнева в глазах и про “удовлетворение”? Мать, ты шутишь что ли или считаешь меня окончательно свихнувшимся?
Вера Петровна не дрогнула. Она сделала шаг внутрь, закрыла за собой дверь. Ее взгляд был как ледяное жало:
— Ты услышал обрывки фраз, вырванные из контекста. Я говорила о своих кошмарах, о страхах, о том, что мучило меня годами после смерти отца твоего отца. Я видела его падение. Это был ужас. И моя больная фантазия иногда рисовала то, чего не было. Страх — плохой советчик, Андрей, как и алкоголь, — голос матери стал опасным, тихим, — но то, что ты подслушивал — это не фантазия. Это подлость, предательство. Ты готов разрушить память отца, осквернить его имя? На основании чего? На основании бреда пьяного человека и старых женских страхов? — Вера Петровна подошла ближе, — подумай, Андрей, кому выгодно, чтобы эта “правда” всплыла сейчас? Клинику разорвут на части конкуренты, нас опозорят, ты лишишься всего, и без того немногого, что у тебя есть. Одумайся, сын! Забудь, иначе последствия будут для тебя катастрофическими, во всех смыслах.
Она повернулась и вышла, не дав ему ответить. Тактика матери была ясна: страх, давление, изоляция. Заставить его замолчать страхом за себя. Андрей остался сидеть, сжав кулаки до боли. Он не верил ей. Ни единому слову. Но ее угроза была реальной. Он чувствовал это костями. Что же делать — молчать или найти доказательства? Настоящие доказательства того, что его отец был убийцей, а мать — соучастницей?
*****
Марина, вернувшись в дом, прокралась в комнату тети Ольги. Та сидела, укутавшись в плед, хотя в комнате было душно. Ее глаза были пустыми.
— Тетя Оля, — тихо начала Марина, садясь рядом, — я нашла кое-что. Архив прабабушки Анны. Тот, что искала раньше, — девушка не стала показывать записи Лидии — это было слишком, — н спрятан. В доме. Я уверена. Помоги мне найти. Пожалуйста. Мне нужен ключ. Или подсказка. Где она могла прятать свои самые сокровенные мысли, дневники, письма?
Ольга медленно повернула к ней лицо. В ее глазах мелькнула искра — не страха, а чего-то другого — глубокой печали и понимания.
— Бабушка Анна, — прошептала Ольга, — бабушка любила музыку. Возможно, в старом рояле в малой гостиной? В том, что отец хотел выбросить после смерти бабушки Анны, но мама не позволила, сказала, что это — “память” и что в нем “спрятана душа бабушки”, — тетушка посмотрела прямо на Марину, — ищи там, Мариночка, под клавишами или внутри. Она часто что-то туда прятала от него — от нашего папы.
Рояль! Марина вспомнила старинный, немного расстроенный инструмент в редко используемой малой гостиной. Казалось, бабушка Вера хранила его как музейный экспонат, но не разрешала на нем играть. Почему?
—- Спасибо, тетя Оля! — Марина вскочила. Это был шанс! Архив прабабушки Анны! Там могло быть все: и правда о смерти ее мужа, и ее подозрения о сыне, и, возможно, ключ к той самой “тайне” Веры, о которой писала Лидия!
Она выбежала из комнаты и осторожно спустилась вниз. Малую гостиную бабушка сейчас не посещала. Чаще всего она была в своем кабинете. Марина тихонько приоткрыла дверь, комната была полутемной, заставленной антикварной мебелью. В углу, под покрывалом, стоял старый рояль черного дерева. Марина подошла, приподняла чехол и смахнула пыль. Сердце колотилось. Девушка осторожно подняла крышку клавиатуры.
Клавиши, пожелтевшие от времени, молчали. Она провела рукой под ними, ощущая гладкое дерево, но ничего не обнаружила. Потом заглянула внутрь корпуса, через открытую верхнюю крышку. Струны, молоточки, пыль... И вдруг — в дальнем углу, за металлической рамой, Марина увидела что-то светлое — коробку, сверток или толстый блокнот.
Марина, затаив дыхание, просунула руку. Пальцы нащупали не бумагу, а твердый уголок. Она подцепила и вытащила небольшую, обтянутую потертым сафьяном , старинную шкатулку с крошечным замком без ключа.
Внучка Веры Петровны стояла, держа в руках шкатулку — немую свидетелницу прошлого, хранительницу самых страшных тайн семьи Бориславских. Ключ к ней был утерян или спрятан — это еще предстояло выяснить. Но, Марина готова была даже сломать крышку, чтобы выяснить что внутри и какая именно тайна Веры Петровны была так тщательно упрятана ее свекровью. Марина сжала шкатулку. Она нашла архив, но теперь ей предстояло вскрыть его физически и метафорически. И то, что она найдет внутри, могло стать не спасением, а последним гвоздем в крышку гроба семьи Бориславских.
— Где же ключ? — прошептала одними губами девушка. Она не понимала, хватит ли ей сил, чтобы открыть коробку без ключа? Ответ висел в душном, тяжелом воздухе дома, полного призраков и лжи.
Внучка Веры Петровны Бориславской вернулась в свою комнату. Девушка сидела на кровати и поглаживала поверхность шкатулки, которая лежала у нее на коленях. Холодный и тяжелый, как нераскаянный грех, ларец одновременно и отталкивал и притягивал. Пыльный сафьян, некогда вишневый, выцвел до бледно-розового, а серебряная замочная скважина смотрела на Марину, как слепой глаз. Девушка заперлась на ключ в своей комнате. Казалось, теперь она в безопасности, но по-прежнему ощущала биение собственного сердца в такт тиканью часов в коридоре. Каждый удар отдавался в висках, страх сковывал движения.
“Что внутри?” — слова тети Оли о душе бабушки Анны, спрятанной в рояле, казались теперь не метафорой, а страшной реальностью. А записи Лидии Волковой о взаимном шантаже Леонида и Веры висели в воздухе невысказанным вопросом.
За окном клокотал август. После полуденной духоты небо снова нахмурилось, сгустилось в свинцовую массу. Первые капли дождя забарабанили по стеклу, словно предвестники беды. Воздух в комнате стал вязким, насыщенным запахом старого дерева от шкатулки и электрической напряженностью грозы.
Марина попробовала поддеть хрупкий замок кончиком ножниц для ногтей – безрезультатно. Бросила взгляд на письменный стол: скрепки, булавки, шпилька для волос… Она схватила шпильку, ловким движением отломив острый кончик. Руки дрожали, но девушка не останавливалась. Вставила самодельную отмычку в замочную скважину. Металл скрежетал о металл. Сердце бешено колотилось:
“Что, если это просто пустота? Что, если бабушка Вера давно нашла и уничтожила содержимое? — мысли роились в голове, но вдруг… Щелчок. Тихий, но оглушительный в тишине комнаты. Замок поддался. Марина замерла, боясь дышать. Она медленно приподняла крышку.
Внутри не было пачки писем или толстого дневника. Лежало всего несколько предметов, бережно уложенных на выцветший бархат. Марина осторожно вынула их.
Девушка разложила на кровати “сокровища ларца”: небольшая фарфоровая куколка, старинная, с бледными щеками и стеклянными глазками. Одна рука была отломана по локоть. Марина вспомнила рассказ тети Оли о ее сломанной кукле. Уж не эта ли? Но эта выглядела старше.
Слева лежала пожелтевшая фотография: молодая женщина с грустными, но добрыми глазами держит на руках малыша лет двух. Мальчик смотрит в камеру с капризным, недовольным выражением. Марина уловила сходство с дедом Ленеи и, действительно, на обороте неровным почерком: “Лёнечка, 3 года. Не любит фотографироваться.”
Рядом лежал сложенный лист плотной бумаги. Развернув его, Марина увидела медицинское заключение. Старомодный бланк, заполненный от руки. Диагноз: Истерический невроз. Приступы агрессии. Рекомендовано наблюдение у специалиста. Дата: за год до смерти Аркадия Бориславского. Леониду Аркадьевичу – деду Марины тогда было около 25 лет.
— Не может быть! Сказала вдруг вслух Марина, — дед Аркадий страдал психическим заболеванием? Практикующий хирург? Профессор медицины? — девушка схватилась обеими руками за горло, как будто хотела освободиться от чего-то удушающего. По комнате поплыл сладковатый запах, каким обычно пахнет когда в доме покойник. Голова закружилась и чтобы не лишиться чувств, Марина начала быстро перебирать оставшиеся “сокровища”: маленький, плоский ключик на тонкой цепочке, истончившийся листок бумаги с неровными, торопливыми строчками, явно вырванный из тетради. Почерк прабабушки Анны. Марина узнала его по письму, найденному в кабинете деда. Она с трепетом начала читать:
“25 октября... (год стерт или выцвел)
Лёня в ярости и снова из-за денег. Аркадий отказал ему в крупной сумме на этот безумный “проект клиники”. Лёня кричал, что отец его душит, что он старый дурак, не видящий будущего. Аркадий пытался урезонить, говорил о рисках, о долгах, но наш сын не хотел ничего слушать. Он схватил вазу — ту, китайскую, с камелиями — и швырнул ее об стену. Ваза пролетела дюйме от головы Аркадия и осколки тут же брызнули как бритвы. Аркадий побледнел, схватился за сердце, я закричала. Лёня опомнился, но только на одно мгновение в его глазах застыл ужас, а потом... пустота, холод. Сын просто развернулся и ушел.
Мой бедный супруг дрожал, как осиновый лист. Голос его дрожал, он только и смог сказать: “наш сын плохо кончит, Анна, или нас кончит”. Я молюсь, чтобы он ошибался. Но страх гложет меня ежечасно, ежеминутно. Бедная Вера. Она видела. Стояла в дверях. Белая как полотно. Лёня прошел мимо нее, как мимо мебели. Что он скажет ей? Чем запугает? Я видела, как он смотрит на нее иногда... как на вещь. Боже, что будет дальше? Я должна записать это на случай, если “несчастный случай” все же произойдет. Пусть хоть кто-то знает правду. Ключ от шкатулки – у старого метронома в красном футляре. Там кое-что еще — самое страшное.”
Марина опустила листок. Руки дрожали. Перед ней был не просто набросок к будущей трагедии, а ее прямая предпосылка: приступы агрессии, диагноз, случай с вазой, едва не ставший убийством и предчувствие прабабушки Анны.
— Метроном, — еле слышно произнесла в пустоту Марина и уверенно поднялась с кровати.
«Секретики» канала.
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка ;)