Дождь хлестал по высоким окнам гостиной Веры Петровны, превращая мир за стеклами в размытое акварельное пятно. Внутри же царила неестественная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов в углу. Воздух был тяжел от запаха старой мебели, воска, увядших цветов в дорогих вазах и от страха.
Страх витал плотной пеленой, окутывая Марину, стоящую посреди роскошного, но холодного пространства. Она чувствовала, как мокрая ткань платья прилипла к телу, вызывая озноб, но это было ничто по сравнению с ледяным ужасом, сковавшим ее изнутри. Сумка с злополучным конвертом Никиты жгла ей бок, как раскаленный уголь.
Вера Петровна не торопилась. Она подошла к каминному экрану из темного дерева, поправила и без того безупречно стоящую фарфоровую статуэтку. Каждое ее движение было выверенным, экономичным, лишенным суеты. Но напряжение в ее спине, в сцепленных за спиной руках, было почти физическим. Бабушка излучала не просто гнев, а опасность. Она была похожа на хищницу, загнавшую добычу в угол.
— Садись, Марина, — произнесла наконец Вера Петровна, не оборачиваясь. Голос был ровным, как поверхность пруда перед бурей, — ты промокла и можешь простудиться.
Марина машинально опустилась на краешек ближайшего кресла из дамасского шелка. Сидеть было невыносимо, она чувствовала себя голым нервом.
Вера Петровна медленно повернулась. Ее голубые глаза, обычно холодные, как льдинки, теперь горели каким-то внутренним, ледяным пламенем. Она подошла и остановилась прямо перед внучкой, смотря сверху вниз. Взгляд бабушки парализовал Марину, как удав кролика.
— Прогулка в такую погоду — это удивительно, не находишь? — начала бабушка с убийственной мягкостью, — и без зонта! Странная беззаботность, особенно если учесть, что только позавчера умер твой дорогой дедушка, — Вера Петровна поджала губы, сделала микроскопическую паузу, — а тем более, Мариночка, если эта прогулка ведет в кафе “Черная лошадь”.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног: “Она знает. Точно знает!!! Кто? Как? Шофер? Случайный свидетель? Или у бабушки везде глаза и уши?”, — мысли путались, а сердце готово было выскочить из груди.
— Я хотела побыть одна, бабушка, — прошептала Марина, глотая комок в горле. Голос звучал фальшиво даже в ее собственных ушах, — подумать, вспомнить дедушку, отвлечься от всего.
— Отвлечься? — Вера Петровна слегка наклонила голову, как хищная птица, рассматривающая жертву, — интересный способ отвлечься — встретиться с тем самым авантюристом, который осмелился осквернить память твоего деда в день его прощания с миром. С Никитой Волковым ты быстро нашла общий язык? Отвечай сейчас же!!! Видимо, вы одного поля ягода. Быть может. ты тоже хочешь принести вред своей семье.
Имя прозвучало, как выстрел в тишине. Марина вздрогнула.
— Я ничего плохого не сделала. Он просто был там, бабушка. Это случайная встреча. Мы разговорились…
— Случайная встреча? Ну, надо же! — всплеснула руками бабушка. Голос Веры Петровны оставался тихим, но в нем зазвенела сталь, — ты считаешь меня дурой, Марина, или просто наивной старухой? — она сделала шаг ближе. Марина инстинктивно вжалась в кресло, — я знаю, что ты ему звонила ночью из своей комнаты. Знаю, что ты ждала его в кафе. Знаю, что вы просидели там почти час. И знаю, — ее взгляд упал на сумку, прижатую Мариной к боку, — что он что-то тебе передал. Что именно?
Марину охватила паника. Бабушка знала все. Каждую деталь. Чувство полной прозрачности, уязвимости было невыносимым. Сумка с конвертом казалась невероятно тяжелой, кричащей о своем содержимом.
— Это ничего важного, бабушка. Просто, ерунда, — она запнулась, ум лихорадочно искал хоть какую-то ложь, но под этим ледяным взглядом все слова рассыпались в прах.
Вера Петровна резко выпрямилась. Впервые за весь разговор в ее голосе прозвучали настоящие, сдерживаемые до сих пор эмоции – ярость и страх:
— В этом доме, Марина, после того, что произошло, нет ничего “просто”! Ты общаешься с человеком, который хочет разрушить нас, очернить память твоего деда, позорить нашу семью! И ты… ты, внучка своего дедушки, его кровь, предаешь его память, встречаясь с этим порождением лжи! — голос Веры Петровны сорвался на высокой ноте, но она мгновенно взяла себя в руки, сжав губы в тонкую белую ниточку, он дал тебе какой-то конверт! Покажи! Я жду!
Это был приказ. Тон, не терпящий возражений. Тон, перед которым дрожали дети Борисовских десятилетиями. Марина почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза от бессилия и страха. Она медленно, будто в замедленной съемке, открыла сумку. Ее пальцы нащупали шершавую поверхность конверта. Девушка вынула его — простой, потрепанный, перевязанный выцветшей зеленой лентой, конверт. Он лежал на ладони, как обвинение.
Как только бабушка увидела этот бумажный пакет, что - то мелькнуло в ее глазах — не просто гнев, а настоящий, животный ужас. Марина не понимала что происходит. Может быть бабушка узнала почерк или зеленую ленту? Вера Петровна резко выхватила конверт из рук внучки. Рука ее дрожала, совсем чуть-чуть, но Марина это заметила.
— Что это? — прошипела старуха, сжимая конверт так, что бумага смялась, — что он тебе наговорил? Какие сказки, какие грязные сплетни о твоем деде?
— Это письма, бабушка, — тихо сказала Марина, глядя на сжатые кулаки на коленях. Голос ее окреп, в нем появилась капля решимости, рожденной отчаянием, – письма деда к Лидии Волковой, и фотографии. Никита – сын Лидии и он не лжец.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Тиканье часов стало оглушительным. Дождь за окном усилился, ударив по стеклу с новой силой. Вера Петровна замерла, уставившись на смятый конверт в своей руке. Ее лицо стало абсолютно белым, как мраморная маска. Все краски сбежали. Казалось, она не дышит. Прошло несколько вечных секунд, а потом бабушка медленно, очень медленно подняла глаза на Марину. В них уже не было ярости. Там была пустота. Бездонная, леденящая пустота, невыносимая боль и позор.
— Письма, — прошептала хозяйка дома. Ее голос был чужим, сломанным, — фотографии, — бабушка посмотрела на конверт с таким ужасом, будто держала в руках змею, — и ты поверила этому выродку, Марина? Поверила, что твой выдающийся дед, профессор, создатель уникальной клиники — подлец и предатель? — губы бабушки задрожали. Она резко отвернулась, зажав конверт в кулаке, — уходи, Марина, сейчас же. И чтобы я никогда больше не видела этой мерзости и не слышала этого имени. Никогда!!!
Последнее слово хозяйки особняка прозвучало как крик, заглушенный, но от этого еще более страшный. Марина вскочила, не раздумывая. Она выбежала из гостиной, не оглядываясь, чувствуя на спине жгучий, полный ненависти и невысказанной муки взгляд бабушки. Она мчалась по коридору, вверх по лестнице, в свою комнату, и только там, захлопнув дверь на ключ, прислонилась к ней, задыхаясь. Сердце колотилось, как бешеное. Она видела бабушкин ужас, видела боль. Конверт с правдой был как нож, вонзенный в самое сердце семейной легенды. Но почему бабушка так боялась именно этих писем, что в них было такого страшного, помимо измены?
В гостиной царил хаос, невидимый миру. Вера Петровна стояла посреди комнаты, сжимая в руке злосчастный конверт. Дрожь охватила все ее тело, вопреки железной воле. Письма покойного супруга к той женщине, фотографии, доказательства не просто измены, а ее собственного унижения, ее многолетнего молчания, ее лжи перед детьми и миром. И теперь об этом знала Марина. Внучка. Поколение, которое должно было свято хранить миф о святости Леониде Аркадьевиче.
По старушечьи сгорбившись, хозяйка подошла к камину. Импульсивно, почти не думая, она занесла конверт над холодной, чистой решеткой. Одно движение — и правда обратится в пепел навсегда, но рука в этот момент замерла. Потому что уничтожить конверт — не значило уничтожить правду. Правда теперь была в голове у Марины и у Никиты. И эта правда могла вырваться наружу в любой момент, разрушив все, что она строила и защищала десятилетиями.
Вера Петровна опустила руку. Медленно, как в трансе, подошла к своему креслу и опустилась в него. Женщина развязала зеленую ленту (такая знакомая, Леня всегда любил зеленый), дрожащими пальцами вынула пачку писем и несколько пожелтевших фотографий. Но письма читать она не стала, поскольку знала их содержание наизусть. Что он мог говорить той, кого любил больше всего на свете? Знаки внимания? Нежности? Обещания? Ложь, вся ложь!
Ее взгляд упал на фотографию. Леонид Аркадьевич, улыбающийся, непринужденный — таким Вера его почти не помнила. Рядом с любимым и единственным мужем Веры Петровны, стояла миловидная женщина с добрыми, но грустными глазами — Лидия. Влюбленные стояли у моря, Леонид обнимал Лидию за талию и глядя на то, как он это делал, было понятно — это его женщина! Он имеет на нее все права!
Вера Петровна сжала фотографию и застонала. Острая, щемящая боль пронзила несчастную вдову. Боль не только от измены, а от осознания, что ее строгий, всегда собранный муж был способен на такую легкость, на такую человечность. С ней он был всегда другим. Властным. Холодным, часто жестоким.
Хозяйка дома, вдова известного в мире медицины хирурга, создавшего уникальную клинику, спасшего множество жизней, закрыла глаза, пытаясь сдержать накатывающие слезы ярости и отчаяния, но слезы не шли, они давно высохли внутри. Осталась только пустота и огромный страх за будущее. Вера Петровна боялась, что правда вырвется, что ее дети узнают всю глубину ее унижения и соучастия в молчании. Она боялась и Никиту Волкова— живое воплощение лжи и двойной жизни Леонида.
В это время за дверью гостиной, в полумраке коридора, притаившись, стоял Андрей — старший сын Бориславских. Он был трезв — похмелье и гнетущая атмосфера дома прогнали хмель. Он слышал крик матери, слышал ее сломанный шепот и видел, как Марина выбежала, бледная как смерть. Любопытство, смешанное с давней ненавистью и болезненным интересом ко всему, что могло скомпрометировать “безупречного” отца семейства, привело его сюда. Андрей видел, как мать держала в руках какой - то потрепанный конверт; видел ее лицо — не ледяную маску, а настоящее лицо, искаженное болью и страхом. Старший из детей Богуславских никогда не видел мать такой.
Сердце мужчины бешено колотилось. Что это было? Что так напугало железную леди? Андрей Леонидович нервно сжимал пальцы в кулак, ему хотелось срочно узнать, что происходит и он сделает все, чтобы узнать что за конверт мать сжимает в руках.
*****
В своей комнате Марина, все еще дрожа, подошла к окну, дождь стихал. На западе показалась узкая полоска пронзительно синего неба после грозы. Контраст с мраком в доме был поразительным. Девушка думала о своей бабушке. Что - то с ней было не так, что - то болезненное просматривалось в ее глазах.Она думала о бабушке. Это не было игрой. Измена деда была для нее очень болезненной реальностью, но почему она так яростно защищала его репутацию, даже зная правду? Из гордости или из страха? Что именно заставляло бабушку молчать не только об измене, но и о звериной жестокости деда? Марина вспомнила слова Никиты о “скрытой жестокости” и о случае с лестницей на работе, и письмо прабабушки Анны о падении дедушки Аркадия. Неужели дед Леня это сделал?
Внезапно в дверь постучали. Тихо, робко.
— Мариночка? Это я — Оля. Можно? — голос Ольги был едва слышен.
Марина быстро вытерла слезы и открыла дверь. Ольга стояла на пороге, бледная, в старом халате, ее глаза были красными, воспаленными.
— Я слышала, как бабушка на тебя кричала, — прошептала тетушка, заходя и оглядываясь, как будто боялась, что Вера Петровна появится из ниоткуда, — она ругалась из-за того мальчика — из-за Никиты? — Ольга произнесла имя шепотом, с трудом.
Марина кивнула, посторонилась, давая тете войти и быстро закрыла дверь в свою комнату.
— Да, тетя Оля. Бабушка очень зла. Она знает, что мы встретились.
Ольга схватила Марину за руку. Ее пальцы были ледяными.
— Оно тебе что-то сказал? Про моего отца, про то, какой он был? — в глазах Ольги был немой ужас и жгучее любопытство, как будто она надеялась, что кто - то подтвердит ее собственные кошмары.
Марина колебалась. Стоило ли травмировать тетю еще больше? Но Ольга заслуживала правды. Хотя бы частичной.
— Он сказал, что дед мог быть очень жестким человеком, не только дома, но и на работе тоже. Никита рассказал, что дед Леня чуть не столкнул с лестницы коллегу, который ему перечил, — Марина не стала упоминать письмо Анны и подозрения о смерти прадеда, это было бы слишком.
Ольга замерла. Ее глаза стали огромными. Она медленно покачала головой, но не в отрицание. Скорее, в горьком подтверждении.
— Да, — выдохнула она, — отец умел ломать морально одним только словом, взглядом, действием, — тетушка сжала руку Марины сильнее, — мама всегда знала. Всегда. И молчала. Только вот я не знаю почему. То ли потому, что боялась своего мужа, то ли потому, что так сильно любила… любила даже больше чем нас — своих детей, то ли потому, что — она замолчала, и в ее глазах мелькнуло страшное понимание, — потому что отец что-то знал про маму — что-то страшное, что-то, что заставляло ее молчать?. Может быть отец шантажировал мать? — Ольга зажала рот рукой, как - будто выдала самую страшную тайну.
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неожиданный. Марина смотрела на тетю. Что она имела в виду? Какую тайну бабушки мог знать дед и могла ли эта тайна быть связана с падением с лестницы его собственного отца? Узор становился все более жутким и запутанным.
Внизу, в гостиной, царила гробовая тишина. Конверт с зеленой лентой и фотографии лежали на столике рядом с креслом. Сама Вера Петровна сидела неподвижно, уставившись в пустоту перед собой. Казалось, все силы покинули ее. Но вдруг ее взгляд упал на треснувшее стекло фотографии. На улыбающееся лицо Леонида. И что-то в нем переломилось. Горечь, злоба, годы подавленного страха и унижения прорвались наружу не слезами, а тихим, страшным монологом, обращенным к призраку мужа:
— Доволен, Леонид? — прошептала вдова голосом, полным ядовитых нот, — доволен тем, как твоя ложь вылезает наружу? Твои письма, твоя гулящая девка, твой незаконнорожденный сын — вот что осталось после тебя. Может быть и об остальном расскажешь? — Вера Петровна зловеще засмеялась, но тут же стала серьезной, — и все это теперь знает твоя внучка, твоя кровь. Ты всегда думал, что умрешь безупречным, что твои грязные секреты умрут с тобой? Но они живы, Леонид, и начинают выползать из-под груды камней, которыми ты их забросал. Они пришли за твоим именем, — супруга покойного профессора Бориславского замолчала, ее взгляд стал остекленевшим, устремленным в прошлое, — как и та твоя старая ложь про отца, про лестницу. Ты думал, я не знаю? Думал, я поверила в несчастный случай? Я видела твои глаза тогда, Леонид, видела страх и удовлетворение.
Вдова замолчала. Эти слова, никогда не ранее не произносимые вслух, обожгли ее горло. Она призналась самой себе в том, в чем боялась признаться даже в мыслях. Наконец-то, она позволила себе сказать вслух, что знала, подозревала мужа в самом страшном.
В этот момент тень мелькнула в дверном проеме. Андрей Леонидович, привлеченный тихим шепотом матери, замер на пороге. Старший сын Бориславских услышал не все, но он услышал достаточно.
Мужчина застыл, как вкопанный, кровь отхлынула от его лица. “Отец столкнул с лестницы деда Аркадия”, — Андрей Леонидович с ужасом осознал то, о чем прошептала мать. Его разум лихорадочно соединял обрывки: рассказы о внезапной смерти деда в молодости, холодность отца, бабушкины письма, которые искала Марина и вот это страшное, случайно подслушанное признание матери. Неужели отец… Нет, это невозможно! Это безумие!
Но сомнение, черное и неумолимое, уже впилось в его сознание. Он отступил в темноту коридора, не в силах пошевелиться, чувствуя, как мир, и без того шаткий, рушится под ногами окончательно. Если это правда, то его отец был не просто тираном, он был убийцей, а мать знала и покрывала мужа.
Тишина в доме снова сгустилась, но теперь она была иной. Она была полна невысказанных ужасов, случайно прорвавшихся наружу слов и взглядов, полных догадок и страхов. Правда, как ядовитый газ, медленно заполняла дом Бориславских и следующая искра могла вызвать взрыв, который разрушит все до основания. Как будет действовать старший сын и что предпримет Вера Петровна, поняв, что ее слова подслушали? Какую страшную тайну о смерти дедушки Аркадия хранит этот дом?
Послегрозовый воздух, пропитанный запахом мокрой земли и прелых листьев, казалось, не принес облегчения особняку на холме. Он лишь усилил ощущение сырости и гниения, проникшего в самые стены. Тишина, наступившая после откровения Веры Петровны, была зловещей, натянутой, как струна перед разрывом. Каждый скрип половицы, каждый шелест за окном отзывался в воспаленном сознании обитателей дома гулким эхом подслушанной тайны.
Андрей Леонидович не спал всю ночь. Он сидел в темноте своей спальни, уставившись в окно, где медленно светало. Слова матери: про отц, про лестницу, про страх и удовлетворение в глазах, — крутились в голове навязчивой, безумной каруселью. Образ деда Аркадия, которого он почти не помнил (тот умер, когда Андрей был ребенком), смешивался с образом отца — властным, холодным, способным на ярость, от которой стыла кровь. Мысль была чудовищной, немыслимой, но она прижилась, как червь в яблоке, отравляя все. Он вспомнил бабушкины письма, которые искала Марина. Вспомнил ледяной страх в глазах Ольги. Вспомнил свою собственную, выжженную отцовским презрением душу:
— А если это правда? Если он был убийцей? А мать знала и молчала? А вдруг, дед Аркадий — не единственный, кого отец отправил на тот свет. Боже мой, папа был хирургом, он должен был спасать жизни людей, — чувство тошноты подкатило к горлу. Андрей Леонидович вскочил, схватился за раковину, но рвоты не случилось. Только сухие, мучительные спазмы. Он посмотрел на свое отражение в зеркале — измученное, небритое лицо с безумными глазами. Он был сыном монстра и наследником проклятия?
Вера Петровна, напротив, казалась собранной, как никогда. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели штор в ее спальне, осветил лицо, на котором не осталось и следа ночной слабости. Лишь легкая бледность и еще более жесткая линия губ выдавали пережитое. Она сидела за туалетным столиком, неторопливо нанося безупречный макияж — доспехи для предстоящего дня. Ее мысли работали с холодной, хирургической точностью. Она знала, что ее подслушали. Шорох за дверью, задержанное дыхание — она уловила это своим обострившимся чутьем. Но кто это был, хозяйка дома не видела. Лишь догадывалась, что это был ее старший сын скорее всего.
Его пьяная одержимость прошлым, его ненависть к отцу сделали его главным подозреваемым. Теперь он знал или думал, что знал. Это был критический сбой в системе ее контроля, но Вера Петровна не собиралась капитулировать, она собиралась контратаковать, восстановить порядок. Страх — ее давнее оружие — должен был сработать и сейчас. Вдова профессора Бориславского поднялась, поправила складки строгого костюма цвета морской волны — цвета спокойствия и силы, который она выбрала неслучайно. У нее уже был план и первым пунктом этого плана была нейтрализация источника внешней угрозы — Никиты Волкова. И поможет ей в этом ее средний сын — надежда и опора Богуславской Кирилл
*****
Это утро началось не с обхода, а с неприятного разговора. Кирилл сидел за столом, его лицо было мрачным. Перед ним лежал распечатанный e-mail от частного детектива, нанятого по настоянию матери еще накануне. Отчет был краток и убийственен.
— Кирилл Леонидович, доброе утро. Как Вы и просили — предварительные данные по Никите Волкову. Медицинское образование подтверждается, диплом легален. Работает в 15-й поликлинике терапевтом. Репутация чистая, коллеги отзываются хорошо, но есть нюанс. Полгода назад его мать, Лидия Волкова, умерла от рака поджелудочной. Лечение оказалось слишком дорогостоящим. За полгода до смерти она взяла крупный кредит под залог их скромной квартиры. Кредит не погашен. Квартира сейчас под угрозой реализации. Сам Волков в долгах как в шелках – оплачивал лечение, потом похороны. Сумма долга очень внушительная. Я пока ничего с точностью сказать не могу, но, возможно, Никита Волков был кем-то послан в вашу семью и он на самом деле не является Вашим…. ну, Вы меня понимаете…
— Понимаю, — сдержанно ответил Кирилл, — работайте дальше, — новый руководитель клиники Кирилл Бориславский отключил телефон и встал с кресла, чтобы выполнить всю, запланированную на сегодня работу…
«Секретики» канала.
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка ;)