В кабинете Кирилла в клинике царила тишина, нарушаемая только монотонным гулом кондиционера. Он сидел, уставившись в экран компьютера, но не видел цифр отчетов. Перед ним лежал телефон. Новый директор клиники профессора Леонида Бориславского только что отдал последнее распоряжение через доверенное лицо — усилить давление на Никиту Волкова. Намекнуть, что “Центральный Траст” не шутит. Чувство гадливости и стыда сново заполнило его до краев. Он — хирург, спаситель жизней — опустился до роли гангстера, шантажиста. Но все это ради семьи — успокаивал себя Кирилл Леонидович.
Мужчина взял со стола серебряную рамку с фотографией отца — профессор Бориславский в белом халате у операционного стола, сосредоточенный, властный, безупречный. Кирилл сжал рамку так, что стекло затрещало.
—- Кем ты был на самом деле? — прошептал он, и голос его звучал чужим, полным боли и сомнения, — героем, спасающим жизни или монстром? Почему я должен защищать твою ложь даже после твоей смерти? — Кирилл Леонидович швырнул рамку в стену. Стекло разлетелось вдребезги. Фотография упала на пол лицом вниз. Хирург Бориславский опустил голову на руки. Его идеальный мир трещал по швам, он чувствовал себя сообщником и не знал, как жить с этим дальше.
****
В гостиной особняка разыгрывалась своя драма. Андрей стоял у бара, наливая в стакан виски и тут же выпивал его, не разбавляя. Рука была твердой – похмелье прошло, осталась только ясная, холодная ярость и решимость. Угрозы матери висели в воздухе, но теперь они лишь подстегнули. Он подслушал достаточно. Пусть мать не смеет водить его за нос! Все это было на самом деле, а вовсе не показалось ему и не приснилось, как пытается убедить его мать.
Он снова выпил виски залпом. Огонь распространился по груди, придавая мнимую силу. Вера Петровна вошла в гостиную, увидела сына у бара. Ее взгляд скользнул по стакану, по его позе — вызывающей, напряженной.
— Опять, Андрей? — ее голос был ровным, но в нем вибрировала стальная нить, — неужели ты не можешь прожить и дня без этого яда?
— Яд? — Андрей горько усмехнулся, поворачиваясь к матери, его глаза горели, — виски, мать, это сладкий мед по сравнению с тем, что происходит в нашем доме. Здесь ядом пропитаны даже стены, даже языки тех, кто постоянно врет, — Андрей Леонидович сделал шаг навстречу матери, — я все знаю про деда Аркадия и о том, что его падение с лестницы не было несчастным случаем. Я даже знаю кто его убил, а ты, мама, знаешь? Ведь ты знаешь, признайся!!! Кого еще убили в этом “идеальном” доме?
Вера Петровна не отступила ни на шать. Ее лицо оставалось каменным, но в глубине глаз что-то метнулось — страх? Ярость?
— Ты пьян, Андрей, и говоришь бред. Ты слышал обрывки своих больных фантазий.
— Больных? — старший сын засмеялся резко, — а диагноз отца: “Истерический невроз. Приступы агрессии" — это тоже моя фантазия? Я видел эту бумагу в его столе! Ты думала, я забыл или надеялась, что я был слишком пьян, чтобы понять? — мужчина подошел еще ближе, чувствуя, как запах его дыхания ударяет матери в лицо, — ваш гениальный хирург был болен, мать! Опасен! И ты знала! Знала и молчала! А ведь он не имел права оперировать. Да у него, вообще, нужно было отобрать лицензию врача. Господи, и этот человек еще называл меня бездарностью, ничтожеством, — засмеялся Андрей.
Сын смеялся все громче и громче, пока мать на ударила его по лицу. Звон пощечины был слышен в каждом уголке огромного дома. Андрей опешил, но лишь на мгновение. В следующий момент он снова подошел к консоли, где стояли бутылки с элитным спиртным:
— Ты всегда покрывала его, мамочка! — как ни в чем ни бывало продолжил Андрей Леонидович, — а значит, ты соучастница! Ты преступница, мамуля! Как ты покрывала его, когда он ломал Ольгины куклы! И… — он понизил голос до зловещего шепота, — …и когда он делал что-то еще, что заставило Ольгу бояться собственной тени: наш драгоценный папаша бил Ольгу как сидорову козу. Сестра вечно ходила в ссадинах и синяках. Мне было непонятно, почему он не наказывает физически нас с Кириллом, но лупит безбожно нашу младшую сестру? А теперь понятно, — усмехнулся Андрей, — наш папаша был психом! А вы все — и ты, и бабушка Анна, и дед, скрывали это, иначе бы кто ему позволил практиковать. открыть клинику?
Вера Петровна побледнела. Впервые за много лет Андрей видел, как дрогнула ее непроницаемая маска, но не от стыда, а от бешенства.
— Замолчи! — ее голос сорвался на крик. Она подняла руку, будто снова собираясь ударить сына, но опустила, сжав в кулак, — ты не смеешь! Не смеешь говорить такое о твоем отце, о нашей семье! Ты — никто, Андрей! Жалкий алкоголик, неудачник, который только и умеет, что копаться в грязном белье и выливать на всех свою злобу! Ты позоришь имя Бориславских! И если ты не заткнешься, я лишу тебя последнего, что у тебя есть — денег, крыши над головой. Вышвырну тебя в подворотню. Ты будешь нищим! На улице! Все, что ты имеешь, даже этот виски, ты имеешь благодаря отцу! Чего ты добился за всю свою никчемную жизнь, ты — пыль под ногами отца.
Угроза висела в воздухе, тяжелая и конкретная. Андрей смотрел на мать, и в его глазах горел не страх, а какое-то странное прозрение, смешанное с презрением.
— Угрожаешь? Ну, точно, как наш драгоценный папа. Яблочко от яблони, да, мать? — Андрей Леонидович медленно покачал головой, — лишай. Попробуй, а я посмотрю Но знай: я не замолчу, я найду правду о дедушке, об отце и о тебе. И я вытащу ее на свет, даже если мне придется сжечь этот проклятый дом дотла! — мужчина швырнул пустой стакан в каминную решетку. Стекло разбилось с громким звоном. Андрей развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали хрустальные подвески люстры.
Вера Петровна осталась одна среди осколков и грохочущей тишины. Она стояла неподвижно, дыша прерывисто. Ее идеальный мир рушился со страшной скоростью. Андрей вышел из-под контроля. Кирилл колебался. Ольга была тенью. Марина копала, а Никита Волков никак не желал уехать из города. Ее идеальный расчет давал сбой. Она совершенно не справлялась одна. Если бы был жив Леонид… если бы…
Хозяйка дома подошла к окну. Дождь хлестал по стеклу, заливая мир мутными потоками. “Самое страшное”, — вспомнились ей слова из письма свекрови, которое она нашла и уничтожила много лет назад, но свекровь была хитра. Она могла сделать копии, спрятать еще глубже. Что, если Марина найдет именно это? Что, если правда, та самая, сокрушительная, уже в руках внучки?
Марина в это время стояла перед старым шкафом в малой гостиной. Там, на верхней полке, среди нотных папок и пыльных сувениров, она нашла его: футляр для метронома. Не красный, как писала Анна (возможно, выцвел), а темно-бордовый, потертый. Девушка сняла его дрожащими руками. Внутри лежал сам метроном, тяжелый, бронзовый, а под ним… маленький конвертик из плотной бумаги. Она открыла его. Внутри лежал еще один ключик, почти идентичный тому, что был в шкатулке, но чуть больше. И еще один сложенный листок. Развернув его, Марина увидела всего несколько строк, написанных дрожащей рукой:
“Если читаешь это — значит, худшее случилось. Ключ – от сейфа в Городском Архиве. Ящик № 17. Имя для доступа — Аркадий. Там его исследование и мои письма. Доказательства его невиновности и моей вины. Прости меня. Анна.”
Марина замерла. “Доказательства его невиновности"... Чьей? Деда Аркадия? От чего? От обвинения в собственной смерти? Это не имело смысла! И “моей вины”? Вины Анны? В чем? Сердце бешено колотилось. Архив! Сейф! Это был ключ не просто к тайне смерти Аркадия, а к чему-то гораздо большему. К тайне, которая, судя по всему, оправдывала Леонида или наоборот? И какая вина прабабушки Анны?
Девушка услышала твердые, быстрые шаги в коридоре. Она знала, что это бабушка. Марина лихорадочно сунула ключ, записку и футляр обратно на полку, запихнув шкатулку с содержимым под диванную подушку. Она едва успела отскочить от шкафа, когда дверь в гостиную распахнулась.
Вера Петровна стояла на пороге. Ее лицо было бледным, но абсолютно контролируемым. Глаза, холодные как айсберги, скользнули по Марине, по открытому шкафу, по футляру с метрономом, который Марина не успела закрыть.
— Что ты здесь делаешь, Марина? — голос был тихим, но каждый звук резал, как лезвие, — ищешь что-то? Может, то, что не принадлежит тебе? То, что может разрушить нашу семью?
Марина стояла, прижавшись спиной к шкафу, чувствуя холод дерева сквозь тонкую ткань платья. Ключ от архива жег карман. Записка Анны — другой. Правда была так близко, но перед ней стояла ее бабушка — живая стена страха, лжи и невероятной силы. Дождь за окном превратился в сплошной водяной вал, заливая мир серой пеленой. В гостиной пахло пылью, стариной и нависшей катастрофой.
— Я искала ноты, бабушка, — прошептала Марина, глядя ей прямо в глаза, стараясь не дрогнуть, — для диплома. Музыкотерапия. Хотела посмотреть старые пьесы.
Вера Петровна медленно вошла в комнату. Ее шаги были бесшумными. Бабушка остановилась в паре шагов от внучки, взгляд ее упал на футляр метронома, на его открытую крышку.
— Интересно, а метроном? Он тоже для музыкотерапии? или, — она сделала шаг ближе, и ее голос стал опасным шепотом, — может быть, ты искала то, что бабушка Анна спрятала от всех?
Марина не отвечала. Воздух между бабушкой и внучкой искрил от ненависти и страха. Вера Петровна протянула руку — не к Марине, а к футляру метронома. Ее пальцы коснулись холодного бархата внутри.
— Где оно, Марина? — спросила бабушка , не отрывая взгляда от внучки, — где то, что она спрятала? Где ключ к нашей погибели? Отдай это мне сейчас же, иначе… — она не договорила, но в ее глазах Марина прочла то же самое, что Андрей: “Я сломаю тебя”.
В этот момент за окном ударил оглушительный гром. Свет на мгновение погас, погрузив комнату в полумрак, и вспыхнул снова. Вера Петровна не дрогнула, она ждала ответа. Марина стояла на краю пропасти. Отдать ключ? Или бросить вызов Железной Леди? В сейфе Городского Архива, возможно, лежала не просто правда, а приговор всей семье Бориславских или ее оправдание? Марина сделала глубокий вдох, глядя в бездонные, ледяные глаза бабушки. Молчание длилось вечность.
Громовой раскат еще висел в воздухе, когда свет моргнул и застыл в полутьме. В прорези штор бился лиловый отсвет небесного огня. Тени прыгали по стенам малой гостиной, превращая знакомые очертания мебели в пугающие силуэты. Запах озона и мокрой пыли проник сквозь щели рам.
— Где то, что она спрятала, Марина? — повторила Вера Петровна, ее голос был тише грома, но острее. Рука, протянутая к футляру метронома, замерла. Пальцы слегка дрожали – единственная утечка контроля, — отдай это мне. Отдай. Это моё, — губы бабушки задрожали, еще немного и она потеряет контроль.
Страх сжал горло Марины. Она видела ту же ярость, что видела иногда от бабушки в детстве, но выверенную, отточенную годами подавления. Угроза витала в воздухе плотнее грозовых туч. Но внутри, сквозь ледяной ужас, пробивалось другое чувство – жгучее возмущение. Возмущение ложью, молчанием, годами страха тети Оли, сломанной жизнью отца.
— Нет, бабушка, — выдохнула Марина. Голос ее дрожал, но не срывался. Она выпрямилась, отрываясь от шкафа, — я не отдам. Это не твое. Это правда и она принадлежит всей нашей семье.
Слово “правда” прозвучало в полутьме, как выстрел. Вера Петровна вздрогнула, будто ее ударили по лицу. Каменная маска треснула, обнажив на миг чистый, немыслимый шок, смешанный с болью. Ее рука упала с футляра метронома.
— Правда? — она прошептала, и в ее голосе впервые зазвучала не только ярость, но и что-то сломанное, старое, — ты глупый ребенок. Ты понятия не имеешь, что такое правда! Это грязь! Боль! Разрушение! Она сожрет тебя! Сожрет всех нас!
— Но мы уже разбиты, бабушка! — вырвалось у Марины. Слезы, которых она стыдилась, наконец хлынули, — посмотри на тетю Олю! Она живой призрак! Посмотри на папу! Он гибнет в бутылке! А дядя Кирилл… он сейчас шантажирует Никиту, чтобы тот замолчал! Разве это не разрушение? Разве это не боль? Боль от лжи! От молчания!
Имя Никиты, произнесенное вслух, подействовало на Веру Петровну, как удар тока. Она отступила на шаг, ее глаза расширились:
— Кирилл шантажирует? — казалось, что бабушка не верит своим ушам. Эта новость на мгновение выбила из нее всю ярость, оставив лишь пустоту и растерянность. Она машинально провела рукой по лицу, этот жест был непривычно уязвимым, — он не должен был!!!! Я приказала, то есть, попросила просто… нейтрализовать…
В этот момент в дверь гостиной громко постучали. Резко, нетерпеливо.
— Марина! Ты там? Открой! — это был голос Андрея. Хриплый, полный нездорового возбуждения от выпитого.
Марина и Вера Петровна замерли, взгляды их встретились в полутьме. В глазах бабушки мелькнуло что-то новое — не злоба, а тревога. Андрей в таком состоянии был непредсказуем. Марина, воспользовавшись замешательством, быстро сунула руку под диванную подушку, вытащила сафьяновую шкатулку и судорожно засунула ее в глубокий карман кардигана.
— Открывай, дочь! — Андрей Леонидович начал колотить в дверь кулаком.
Марина потянулась к замку, но Вера Петровна опередила ее. Она распахнула дверь с такой силой, что та ударилась об стену.
Андрей стоял на пороге, мокрый от дождя или пота, дыхание прерывистое. Его глаза, дикие и воспаленные, метались по комнате, от Веры Петровны к Марине, к открытому шкафу, к футляру метронома.
— Что вы тут делаете? — прохрипел он, — шушукаетесь? Опять что-то прячете от меня? — его взгляд упал на Марину, — ты что-то нашла, да? Отдай! Мне это нужнее!
Он сделал шаг к Марине, но Вера Петровна резко преградила ему путь, став между ним и внучкой.
— Андрей, уйди. Сейчас же. Ты не в себе, — произнесла мать, но в ее голосе уже не было прежней ледяной силы. Была усталость и тревога.
— Не в себе? — Андрей горько рассмеялся, запах перегара ударил в нос, — да я, мамочка, как никогда в себе! Я вижу все ваши игры! Ты покрывала его! Покрывала убийцу! — старший сын Бориславских ткнул пальцем в сторону портрет аотца, висевшего в гостиной. Портрет казался зловещим в мерцающем свете, — а теперь и мою дочь учишь врать и прятать! — он попытался обойти Веру Петровну, протянув руку к Марине, — отдай, что нашла! Я требую! Я твой отец!
Вера Петровна схватила сына за руку. Ее хватка была сильной, но Андрей, взбешенный, рванулся и оттолкнул мать:
— Отстань! — он рявкнул, отталкивая ее.
Это было не сильное движение, но Вера Петровна, потеряв равновесие на скользком полу, пошатнулась и упала назад. Ее голова с глухим стуком ударилась о резной угол дубовой тумбы. Она замерла на полу, не двигаясь.
— Бабушка! – вскрикнула Марина, кидаясь к ней, — господи, у нее сердце остановилось, — завизжала внучка Веры Петровны.
Андрей застыл, глядя на неподвижное тело матери. Безумие в его глазах сменилось шоком, затем ужасом. Он отступил, бормоча:
— Я не хотел… Она сама… Я же просто…
Марина опустилась на колени рядом с бабушкой. Вера Петровна лежала на боку, глаза были закрыты. На виске проступала темная, быстро растущая шишка, но бабушка дышала — поверхностно, прерывисто.
— Позови кого-нибудь! Скорую! — закричала Марина отцу, дернув его за рукав, — быстро!
Андрей, словно очнувшись, метнулся из комнаты и закричал, что есть силы:
— Кирилл! Ольга! Помогите!
Марина осторожно прикоснулась к бабушкиному плечу. Вера Петровна застонала, слабо открыла глаза. Взгляд был мутным, неосознанным, она смотрела сквозь Марину, куда-то в пустоту, потом губы ее шевельнулись, прошептали что-то неразборчивое. Марина наклонилась ниже.
— Ключ, — прошептала Вера Петровна, едва слышно. Голос был чужим, сломанным, — не отдавай ему, — глаза бабушки сфокусировались на Марине на мгновение, полные невыразимой муки и страха, — ...он... как... отца... — слова оборвались, глаза снова закатились, сознание угасло…
«Секретики» канала.
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка ;)