Вечером, когда Кирилл подъехал к дому матери, гроза так и не грянула, хотя небо громыхало весь день, как-будто предупреждая, что к вечеру разразится. Духота в доме стала невыносимой. В гостиной Кирилл никого не увидел, хотя рассчитывал поговорить с братом и сестрой.
Андрей, не в силах выносить тишину и тяжелые взгляды, снова напился. Он сидел в полумраке зимнего сада, бутылка коньяка на столике рядом. Перед ним стояла Ольга, пытаясь уговорить его пойти спать.
— Андрюша, пожалуйста, — умоляла сестра, — пойдем наверх. Тебе плохо.
— Плохо? — он захохотал громко и неприятно, — мне всегда плохо, Олька! В этом проклятом доме! С этими безупречными родственниками! — брат махнул рукой в сторону кабинета отца, — он сломал твою куклу? Ха! Он сломал нас всех! Тебя — страхом. Меня — тем, что я не оправдал надежд, не стал хирургом! Кирилла — тем, что заставил его быть идеальным! А мать сломана тем, что молчала! Молчала, когда он орал! Молчала всегда, — он запнулся, глядя на Ольгу с каким-то диким пониманием.
Ольга вскрикнула, как раненое животное, и зажала уши руками.
— Нет! Молчи! Не говори! — она бросилась бежать из зимнего сада, натыкаясь на мебель.
Андрей смотрел ей вслед, его хохот сменился горькой гримасой. Он налил еще коньяку. Рука дрожала.
Марина, услышав крик тети, выбежала из своей комнаты. Она увидела Ольгу, прижавшуюся к стене в коридоре, дрожащую, с глазами, полными паники. И увидела фигуру отца в дверях зимнего сада, мрачную и опасную.
— Тетя Оля? — Марина подбежала к ней, обняла, — что случилось?
— Ничего… ничего… — всхлипывала Ольга, — твой отец, он пьян. Андрей говорит страшные вещи, не слушай его!
Марина посмотрела на отца, который тут же перехватил ее взгляд. В его мутных глазах не было раскаяния, была только боль и ярость.
— Страшные? — хрипло пробурчал отец, — правда страшна, Маринка. Страшнее любой сказки. Спроси свою бабушку. Спроси, что “ещ”* сломал ее безупречный муж. Или спроси у нее про Никиту. Почему она так его боится? Может, не только потому, что он внебрачный? Может, потому что он живой укор? Доказательство, что ее святой Леонид был обычным бабником? — старший сын покойного Леонида Аркадьевича сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что - то почти безумное, — или что-то похуже?
Марина замерла. “Что-то похуже”? Хуже измены? Мысли о письме прабабушки Анны, о падении с лестницы, о страхе перед сыном, вновь нахлынули на нее. Девушка почувствовала, как по спине бегут мурашки и тут же поспешила увести трясущуюся тетю Ольгу наверх.
В этот вечер Марина не могла уснуть до поздней ночи.Поздней ночью. Духота, крики тети, слова отца, страшные строчки из письма прабабушки — все смешалось в голове. Дом был тих, но тишина эта была звенящей, полной невысказанных криков и страха. Девушка подошла к окну. Внизу, у ворот, тускло светился огонек сигареты. Никита все еще был там????
— Какой же ты упрямый, — тихо сказала Марина и задумалась, глядя на огонек. Этот огонек был как маячок в кромешной тьме лжи и молчания, окутывающих дом Бориславских.
Она вспомнила слова Никиты у ворот кладбища: “У меня есть документы. Письма. Фотографии”. Возможно, у него были ответы. Возможно, он знал правду о своем отце и о ее деде. Правду, которую так яростно скрывала Вера Петровна.
Марина закусила губу и задумалась, хотелось взвесить все риски. Бабушка запретила любой контакт, дядя Кирилл говорил о юристах и клевете, но что делать, если правда важнее? Что, если она нужна тете Оле, чтобы перестать дрожать, а отцу — чтобы перестать пить? Да и дяде Кириллу нужна правда, хоть он этого и не осознает, — подумала девушка, — нужна, чтобы снять с себя этот невыносимый груз идеальности!
Марина подошла к столу, где лежал ее телефон. Рука дрожала. Она нашла в записной книжке номер, который дала ей вчера горничная (та, что видела, как Никита что-то передавал шоферу перед поминками, и, жалея парня, шепнула Марине:
— На, детка, вдруг пригодится. Он вроде бы не плохой парень.
Пока Марина набирала номер, сердце колотилось так, что, казалось, вот - вот выпрыгнет из груди. Гудки казались бесконечными, а когда она уже хотела бросить трубку, услышала бархатистый голос:
— Алло?
Марина замерла, сжав трубку. Воздух пересох в горле. Она посмотрела на дверь своей комнаты, будто боялась, что вот сейчас войдет бабушка с ледяным взглядом. Потом сделала глубокий вдох и прошептала в трубку, так тихо, что ее едва ли можно было расслышать:
— Никита? Это Марина Бориславская. Я должна с тобой поговорить, но только так, чтобы об этом никто не знал. Ты знаешь кафе “Черная лошадь” у подножия холма? Приходи, пожалуйста, в полдень, — девушка бросила трубку, не дожидаясь ответа. Едва все затихло, она прижала горячую трубку к груди. Сердце бешено колотилось, ведь она только что переступила запретную черту — перешагнула через бабушкино “никогда” и теперь пути назад не было. Завтра она встретится с человеком, который мог знать страшные секреты ее семьи. Эта встреча могла стать спасением для всех или оказаться самой большой ошибкой в ее жизни. Огонек сигареты внизу вдруг погас. Казалось, Никита услышал Марину и принял вызов.
Август сжал город в раскаленных тисках. Воздух над Петербургом густел до состояния бульона, тяжелый и влажный, пропитанный запахом нагретого асфальта, пыли и несостоявшейся грозы. Солнце, спрятанное за матовой пеленой облаков, светило тускло и зловеще. Особняк Бориславских на высоком холме казался застывшим в этом удушье, его белые стены отбрасывали слепящие, но безжизненные блики. В саду жасмин, обычно благоухающий, издавал запах прелой сладости. Природа замерла в тягостном ожидании разрядки.
Марина чувствовала это напряжение каждой клеткой. Ее сердце колотилось, как птица в клетке, с тех пор как она бросила трубку после ночного звонка. Страх и решимость боролись внутри нее: страх перед бабушкиным гневом, перед неизвестностью, но несмотря ни на что, очень хотелось узнать правду, ради тети Оли, сломленного отца, даже для самой себя. Этот дом душил всех ложью и молчанием.
Для встречи с Никитой, девушка выбрала платье неброского сиреневого цвета — не траурное, но и не праздничное. “Черная лошадь” — кафе у подножия холма, вдали от глаз клиники и светских сплетников. Марина спустилась потихоньку, стараясь не скрипеть ступенями. В прихожей царила тишина. Бабушка, по словам горничной, уехала в клинику “разбираться с неотложными делами”, что на деле означало наводить порядок после слухов. Отец Марины, наверное, еще спал после вчерашнего. Кирилл — уже на работе. Ольга… Марина заглянула в ее комнату. Тетя сидела у окна, обняв колени, и смотрела в сад пустым взглядом. Ее состояние снова ухудшилось после ночной сцены со старшим братом.
— Тетя Оля, я ненадолго в город, — сказала Марина осторожно, — нужны кое-какие книги для диплома.
Ольга медленно повернула голову. Ее глаза были огромными, а вокруг глаз — темные тени:
— Книги? Да, конечно. Будь осторожна, Мариночка. На улице душно и… — Ольга задумалась, словно боясь сказать лишнее, — и люди бывают разные.
Марина кивнула, сжав губы. Тетя чувствовала что-то или просто ее вечный страх говорил? Племянница быстро выскользнула за дверь. Воздух во дворе не принес облегчения, он был густым и обжигающе горячим. Девушка почти побежала вниз по холму, под сенью старых, пыльных лип.
Небольшое кафе “Черная лошадь” пряталось в тени векового дерева. Небольшое, уютное заведение, с потертыми деревянными столиками и запахом свежемолотого кофе, который едва пробивался сквозь духоту, давно полюбилось местным жителям. Марина выбрала столик в самом углу, у окна, выходящего не на улицу, а на крошечный внутренний дворик с чахлыми геранями. Она заказала капучино, но руки дрожали так, что ложка звякнула о блюдце. Взгляд то и дело метался к входу. каждая тень за стеклом заставляла сердце замирать.
Никита пришел ровно в полдень. Выглядел парень очень усталым. Настолько усталым, что Марине стало жаль бедолагу. Темные волосы слегка растрепаны, на лице следы бессонной ночи, но глаза — ясные, темно-карие, внимательные. Молодой человек был в простой светлой рубашке и джинсах — никакой напускной важности. Увидев Марину, он слегка кивнул, без улыбки, и направился к ее столику.
— Марина, —- произнес он, садясь напротив. Голос был спокойным, чуть хрипловатым, — спасибо, что позвонила. Я не был уверен, что ты придешь.
Марина Бориславская кивнула, зател выдавила из себя улыбку и наморщила лоб. Она явно пыталась подобрать слова:
— Я не знаю, зачем позвонила, — начала она честно, — наверное, потому, что в нашем доме все молчат, а я устала от молчания, и от лжи.
Никита внимательно посмотрел на нее. Его взгляд был не враждебным, а скорее изучающим, с оттенком сочувствия:
— Понимаю. Мне молчания тоже хватило на всю жизнь. До недавнего времени я и сам мучился от неизвестности, недоговоренности. Моя мама тоже молчала, — парень сделал паузу, заказал у официантки эспрессо, – да и твоя бабушка — мастер молчания и отрицания как я понимаю?
— Она говорит, что ты лжец; что все это провокация, — выпалила Марина, глядя прямо в глаза своему собеседнику. Девушка пыталась уловить в глазах Никиты слабину, ложь, актерство, но ничего такого не нашла:
Никита не отводил взгляда. В его глазах мелькнула горечь, но не страх.
— Провокация? Зачем мне это? Денег? Славы? — он горько усмехнулся, — у меня есть своя жизнь, Марина. Небогатая, но своя. Что я могу о себе рассказать? Я врач, работаю в обычной поликлинике, родных нет. Мама умерла полгода назад. Рак. Перед смертью она сказала мне правду и отдала вот это, — он достал из внутреннего кармана рубашки не толстую папку, а старый, потрепанный конверт. Аккуратно положил его на стол между ними, — письма отца и фотографии. Леонид Аркадьевич и моя мать были очень близки несколько лет. На фото отражены их отношения. Вот они в парке, у моря, а здесь — в ресторане, — Никита листал стопки старых, потрепанных фотографий.
Марина невольно протянула руку, но не коснулась конверта, фото. Они показались ей раскаленными казался раскаленными. Неужели это и есть доказательства измены ее безупречного деда? Сердце сжалось от противоречивых чувств: отвращения к предательству, жалости к бабушке и жгучего любопытства.
— А почему твоя мать молчала столько лет? — спросила Марина тихо.
— Она боялась, — просто ответил Никита. Его эспрессо прибыло, он отхлебнул маленький глоток черного как смоль кофе, — мама боялась Леонида Аркадьевича. Он был очень властным человеком. Впрочем, пока мать молчала, то никакой опасности нам не угрожало. Отец… Леонид Аркадьевич обеспечивал нас деньгами, но условие одно — молчанье. Мама боялась его гнева. Боялась за меня. Она думала что Леонид Аркадьевич может отобрать меня, если узнает, что она рассказала или сделать что - то еще похуже, — Никита замолчал, глядя в чашку, — мама говорила, что в нем была скрытая жестокость. Скрытая, но настоящая.
Слова Никиты, как электрический разряд, ударили по Марине. “Жестокость”, — то же слово, что и в письме прабабушки Анны; то же, что видела тетя Оля! Неужели это был не просто семейный миф, а правда?
— Что ты знаешь о его жестокости? — спросила Марина, дрогнувшим голосом.
Никита нахмурился.
— Мама мало говорила. Говорила, что он умел ломать людей словом, взглядом, что требовал абсолютного подчинения. И что однажды, в ярости, он чуть не столкнул с лестницы коллегу, который осмелился ему перечить. Леонида Аркадьевича еле оттащили, но это запомнилось всем. Между сотрудниками клиники это происшествие считалось тайной, но тайной, о которой шептались.
“Падение с лестницы”. История с коллегой? Или история с его собственным отцом? Мысли Марины путались. Она вспомнила страшные строчки из письма прабабушки Анны: “Лёнечка тогда был так зол на отца за отказ купить машину, ты даже не представляешь! Я начинаю сомневаться, что это был несчастный случай”.
— Никита, — Марина сжала руки на коленях, — у меня есть основания полагать, что эта жестокость… она была не только на работе и не только к твоей маме. Она была и дома: к домашним, к его детям, а особенно к моему отцу и к моей тете Оле.
Марина коротко, сбивчиво рассказала о сломанной кукле, о страхе Ольги, о пьяных намеках Андрея на что-то “похуже”. Никита слушал, не перебивая. Его лицо становилось все мрачнее. В глазах не было удивления, а только тяжелое понимание и горечь.
— Значит, я был не единственным его секретом, — тихо произнес молодой человек, когда его собеседница закончила, — и не единственной его жертвой, — Никита провел рукой по лицу, — жаль твою тетю, и твоего отца. Я видел его вчера, он выглядел сломленным.
— Папа пытается сломаться окончательно, — горько сказала Марина, — алкоголем. Наверное он таким образом пытается заглушить боль или забыть обо всем, что невыносимо больно вспоминать. Бабушка делает вид, что ничего не происходит, она все отрицает, запрещает говорить. Дядя Кирилл пытается защитить миф об их идеальном отце, а тетя Оля… она просто боится жить.
Наступила пауза. Гул города за окном казался далеким. Давление в воздухе нарастало, небо потемнело еще больше. Первые тяжелые капли дождя упали на поверхность пыльного двора, гроза, наконец, “разорвала” небо, но молодые люди словно ничего не заметили:
— Что ты собираешься делать? — спросила Марина, глядя на конверт, — с этими доказательствами?
Никита вздохнул:
— Честно? Не знаю. Я хотел просто познакомиться с братьями и сестрой, быть признанным. Ну, или хотя бы, чтобы знали о факте моего существования. Я больше не хотел быть тайной быть тайной. Но теперь, — он посмотрел на Марину, — теперь я вижу, что его прошлое — это болото и я не хочу в него втягивать других, особенно таких как ты и твоя тетя.
Никита отодвинул конверт к Марине:
— Возьми.
Марина отпрянула:
— Что? Нет! Я не могу!
— Возьми, — настойчиво повторил Никита. Его взгляд был серьезным, — я отдаю тебе конверт не для того, чтобы использовать против своих близких, а для тебя самой. Чтобы ты могла понять, решить, что делать дальше. Тебе, наверное, виднее, ведь ты внутри этой системы, а я посторонний. Хотя, —- парень горько усмехнулся, — генетически и не очень. Прочти письма, Марина, посмотри фотографии, а потом решим вместе, если захочешь.
Марина колебалась. Взять конверт — это означало взять на себя огромную ответственность, стать хранителем страшной тайны, но разве она уже не была в нее вовлечена? Разве она не искала правду? Девушка медленно протянула руку и взяла конверт. Он был теплым и невероятно тяжелым.
— Спасибо, — прошептала она, — я посмотрю, прочту и потом свяжусь с тобой.
Никита кивнул.
— Я пока остаюсь в городе. Работаю в 15-й поликлинике, если что найдешь меня, ну а номер телефона ты знаешь, — молодой человек посмотрел в окно. Дождь усилился, застучал по крыше кафе, но это не остановило парня, — мне пора. И тебе. Гроза разыгрывается.
Никита встал, оставил деньги за кофе на столе и с грустью в глазах посмотрел на девушку:
— Береги себя, Марина, и тетю береги. Она кажется очень хрупкой.
Он вышел, растворившись в серой пелене дождя. Марина осталась сидеть, сжимая в руках злополучный конверт, который хранил в себе настоящую бомбу, способную уничножить репутацию семьи Бориславских: доказательства, письма, фотографии. Вся правда о деде и о бабушкином молчании. Сердце бешено колотилось. Марина сунула конверт в сумку, словно краденое. Теперь ей предстояло вернуться в дом с этими знаниями и делать вид, что ничего не происходит.
Дождь хлестал по тротуару, когда девушка вышла из кафе. Зонтика не было, но она почти не замечала промокшей одежды. Мысли путались: фотографии, жестокость, тетя Оля, бабушкин ледяной взгляд. Она поднималась по холму, скользя по мокрым камням тротуара, когда из-за поворота резко вывернул знакомый черный лимузин — бабушкина любимая “карета”, как она его называла. Марина инстинктивно прижала сумку с конвертом к себе. Машина проехала мимо, но девушка успела мельком увидеть за тонированным стеклом профиль Веры Петровны. И, ей показалось, бабушка повернула голову и посмотрела прямо на нее. Холодным, всевидящим взглядом. Или это была игра света и дождя?
Марина добежала до дома, промокшая насквозь, дрожащая не столько от холода, сколько от нервного напряжения. В прихожей было пусто. Тиканье часов звучало громче обычного. Марина сбросила мокрые балетки, стараясь ступать бесшумно. Она метнулась к лестнице, мечтая добраться до своей комнаты, спрятать конверт, осмыслить все.
— Марина! — голос прозвучал с лестничной площадки второго этажа. Сухой, ровный, без интонаций. Голос Веры Петровны. Она стояла наверху, опираясь одной рукой на перила. На ней был ее обычный строгий костюм, волосы убраны безупречно, но в ее глазах горел холодный, нечеловеческий огонь.
— Бабушка? Я промокла. Побежала в свою комнату, нужно срочно переодеться, — выдавила Марина, чувствуя, как кровь отливает от лица. Сумка с конвертом жгла ей бок.
Вера Петровна медленно спускалась по лестнице. Каждый шаг отдавался гулко в тишине дома. Она не сводила с Марины своего пронзительного взгляда.
— Переодеться? — бабушка повторила с ледяной вежливостью, — да, ты вся мокрая. Будь добра, зайди ко мне в гостиную сейчас. Нам нужно поговорить о твоей сегодняшней прогулке и о твоем новом знакомстве.
Марина замерла у подножия лестницы. Сердце упало в пятки. “Она знает. Кто донес? Шофер? Кто-то из кафе? Или она просто чувствовала?” — девушка дрожала так, что зуб на зуб не попадал. Дождь стучал в окна, как будто отбивая тревогу. Конверт в сумке казался пудовой гирей. Пути к отступлению не было. Ледяной взгляд бабушки пригвоздил ее к месту. Гроза снаружи бушует, но настоящий ураган был здесь, в этом тихом доме, и он только начинался. Что скажет Вера Петровна и что ответит ей Марина с тяжелой правдой в сумке?
«Секретики» канала.
Интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка ;)